Основы флирта с обнаженным оборотнем
Шрифт:
По крайней мере, думала, что знаю, вплоть до того момента, когда однажды в среду за обедом Тим не попросил вернуть ему кольцо. Даже не смог придумать приличной истории, которую можно было подсунуть Каре. Он не встречается с другой женщиной. Бога ради, чтобы порвать со мной, он принес цветы. Тим просто почувствовал, что ошибся, так скоро сделав предложение. Пару десятков раз он упомянул моих родителей и тот факт, что я, кажется, невероятно одержима идеей оставаться «нормальной» и меня не волнует, во что это обойдется.
Когда я отправилась домой, чтобы помочь Тиму собрать вещи и съехать, то поняла,
Я чуть не обрекла себя на пресный брак и бесперспективную карьеру из-за своего глупого бунтарства. Даже притом, что много лет билась за свою независимость, я продолжала позволять им влиять на каждое мое решение. Мне двадцать девять лет. Пора бы уже прекратить жить, как избалованный испуганный подросток. Я хотела начать с нуля, поехать куда-то, где бы никто не знал меня и мою семью, где бы родители не достали меня. В то же время я боялась начинать с чистого листа. Что если я все эти годы лишь использовала родителей как оправдание? А если причиной моего недовольства было то, что я всего лишь заурядная жалкая личность?
Я поехала в Гранди, зная, что не смогу, вероятно, найти работу по специальности. Но я унаследовала небольшой капитал от дедули и бабули Дюваль. Задолго до их смерти мама сказала, что не желает «кровавых денег» от семейной мясной лавки и шашлычной. Что сделало меня единственной наследницей. Я копила и осторожно инвестировала наследство, и это помогло выжить на стипендию в колледже и жалкие комиссионные в начале карьеры. Теперь оно поможет обосноваться в Гранди.
Мой план — поскольку, конечно же, у меня был план — состоял в том, чтобы бесцельно жить в Гранди, так сказать, плыть по течению год. Моя замечательная работа в Гольфсайде менеджером по рекламе совсем меня не вдохновляла. Я не уходила домой в конце дня с мыслями «Надо же, а я и вправду сегодня сделала кому-то доброе дело».
Хотелось понять, чего я хотела от жизни, когда не делала выбор назло. У меня было достаточно средств, чтобы в комфорте жить год или два, пока я размышляла. И если за год справлюсь, то заплачу первый взнос за дом Майерса, найду работу, и пущу корни. Если нет, всегда оставался Вашингтон и Нью-Йорк. Вот черт, да я бы и в Обезьяньей брови, штат Кентукки, жила, если бы нашла там свое место.
Этот город существует на самом деле. Я его проезжала.
Из всех я буду скучать только по Каре, так получилось, что только ей и почтовому клерку я оставила свой новый адрес. Расстроенная, но точно не удивленная моим шагом, Кара заставила пообещать писать по электронной почте каждый день. Точно, нужно узнать, как жители Гранди выходят в мировую паутину.
Да, было трусостью сбежать из дома тогда, когда родители поехали за город на конференцию, посвященную правам человека. Требовались радикальные меры, что я и сделала, хоть желудок инстинктивно
И вот в темноте, натянув до подбородка стеганое одеяло рук Яи Ванштейн, я мысленно составляла списки. Что сделать, что купить, что распаковать. Думала, как переставить мебель в домике. Решала, какие блюда приготовлю сразу после того, как избавлюсь от оставшейся дохлой рыбы в кухне. Мечтала о долгих ночах беспробудного сна, не прерываемого постоянными звонками заботливых предков. Надеялась, что буду счастлива или, по крайней мере, довольна жизнью в Гранди.
Я резко подскочила — за моим окном раздалось истошное блеяние, сопровождаемое треском продирающихся сквозь чащу тел. У меня голова пошла кругом, и я пулей выскочила из постели, совершенно дезориентированная в темноте. Впечаталась в прикроватную тумбочку, непослушными пальцами нащупала очки, надела их и поплелась, спотыкаясь, к двери. Точнее туда, где располагалась дверь в спальню в моем старом доме. Я ударилась лбом о стену. Сыпля проклятиями, я кое-как пересекла гостиную и добралась до входной двери. Распахнув ее, я ожидала, что найду раненую овечку, запутавшуюся в колючей ежевике. Как овца могла туда попасть, я даже не задумывалась, но я же была полусонная.
Мое зрение приспособилось к темноте. Луна такая полная и ясная, отбрасывала достаточно серебристого света, чтобы предметы обрели очертания. Прямо на границе леса, меньше чем в шести метрах от моей двери, лежал раненый лось, тяжело дышащий и крайне испуганный. Кровь хлестала из раны на шее, образуя черную блестящую лужу на траве. Над ним вздымался наигромаднейший черный волк из всех, мною виденных.
Не думаю, что он почувствовал мое присутствие. Волк всецело сосредоточился на своей умирающей добыче. Я ахнула, отступив в тень дома, но почему-то не смогла закрыть дверь. Волк зарычал, его гигантские челюсти почти сомкнулись на горле лося.
Недолго думая, я заверещала:
— Нееет!
Волк вскинул голову. Его широко раскрытые от удивления глаза, неземного сине-зеленого оттенка, полыхнули праведным гневом.
Черт!
Лось, воспользовавшись тем, что волк отвлекся, еле встал на ноги и, спотыкаясь, ломанулся через чащу. Хищник сузил глаза, словно безмолвно ругая меня за то, что помешала ему. Я тоже пялилась на него, и когда наконец смогла онемевшими пальцами нащупать дверную ручку, повернула ее и влетела в дом. В панике я спрашивала себя, какой прок от запертой двери, если громадному волку ничего не стоит сломать такую незначительную преграду?
Через окно я видела, что он взирает на дверь. Я затаила дыхание, нервно пытаясь вспомнить, что в доме сгодится для оружия. Кочерга? Лосиные рога, висевшие над камином, были даже своего рода кармическим правосудием над этой тварью. Внезапно волк навострил уши, наверное, услышал лося, продиравшегося через кустарник. Издав нечто похожее на гневный рев, волк помчался в лес, преследуя свою истекающую кровью трапезу.
Я рухнула на колени и подползла к кровати, зная, что ночью глаз не сомкну.