Останься со мной
Шрифт:
Доктор Конвей выгнула бровь, переложила планшет на стол рядом с собой и пододвинула стул ближе ко мне. Она была одета небрежно: в джинсы, балетки и простую синюю рубашку, но ее черные волосы были высоко зачесаны и зафиксированы большим количеством лака для волос, а макияж был тяжелым. Она была типичной гречанкой из Бостона, и ни Соединенное Королевство, ни Долор не отняли у нее этого.
— Что ты вспомнила? — Ее тон был спокойным и ровным.
— Не надо. Не изображайте из себя очередного психиатра. — Я покачала головой.
— Хорошо, ты хочешь, чтобы я была настоящей? — Она встала и села рядом со
Я сдвинула брови, в то же время как она поджала губы, и мы оба разразились смехом. Я смеялась настолько, что не могла издать ни звука, и слезы потекли из уголков моих глаз, но в конце концов смех угас, и эти когда-то счастливые слезы превратились в уродливые.
— О, Мия, иди сюда. — Доктор Конвей прижала меня к своей груди, ее большие размеры поглотили меня целиком, хотя в некотором смысле это было успокаивающе. Она крепко обняла меня, слезы лились рекой, и я задыхалась от рыданий.
— Я так зла, — закричала я, мои слова были приглушены ее рубашкой. — Почему мне никто не помог? Почему меня никто не услышал? Почему никто не позаботился о том, чтобы спасти меня? — Каждый вопрос вызывал новые рыдания, больше слез, жаждущих пролиться, и больше накопившихся признаний, пока она прижимала меня к себе. — Я была заперта в своей личной тюрьме. Я! Я сделала это! Царапалась и билась кулаками, чтобы снова почувствовать, но никто, блядь, меня не слышал! — Я отстранилась от нее. — Вы хоть представляете, каково это? Находиться в ловушке? — Я опустила голову на руки, хватая ртом побольше воздуха.
— Мия, посмотри на меня, — настаивала доктор Конвей. Я подняла голову, чтобы увидеть ее печальные и всепрощающие глаза, прежде чем она продолжила: — Ты такая сильная. Ты боец…
— Нет, я не боец. Я слабая. Если бы я была сильной, я бы не оттолкнула свое прошлое и не щелкнула чертовым выключателем. Я бы боролась с этим.
— Тебе было восемь лет, Мия. Сделай себе поблажку. Не каждый может отгородиться от этого, но ты это сделала. И это в восемь лет! Могла бы ты себе представить, с чем бы тебе пришлось иметь дело в юном возрасте, что если бы ты этого не сделала? Теперь ты намного старше, и у тебя есть силы, чтобы исцелиться, и Мия, время пришло. Ты должна выпустить все это наружу. Ты должна начать говорить о своем опыте. Ты больше не можешь держать все это внутри.
— Но это больно… это так больно.
— Я обещаю тебе, что после того, как ты преодолеешь боль, в конце всего тебя будет ждать свет.
Она притянула мою голову обратно к своей груди и провела ладонью по моему лбу.
— Я думаю, тебе пора возвращаться в главный кампус. Что ты на это скажешь?
Следующие две недели были самыми медленными в моей жизни. Слишком много эмоций не давали мне спать по ночам, я думала обо всех ужасных вещах, которые я совершила за последние десять лет. Сожаление заставляло мои глаза слезиться, когда я вспоминала всех людей, которым причинила
Я попыталась вспомнить, какой я была до него — до первой ночи, когда он вошел в мою комнату. Какой у меня был любимый цвет, что я любила есть, и, самое главное, моя любимая песня, которую я играла на пианино. Но той девушки больше не существовало — она была уничтожена в ночь, когда ее дядя украл ее невинность, и ее смерть была медленной и болезненной. По крайней мере, у этой маленькой девочки хватило наглости подарить ему быструю и безболезненную смерть. Он не заслужил такой милосердной кончины.
Затем мою голову посетили иррациональные мысли о том, могла ли я сама просить его об этом? Намекали ли я ему на то, что хочу этого? Была ли я Майеллой из «Убить Пересмешника», и видел ли Олли меня такой же, как Аттикус видел Майеллу? Я вздохнула про себя от такого сравнения. Все это время доктор Конвей давала мне дурацкие задания, но только для того, чтобы напомнить мне об этом.
«Умно, доктор Конвей».
Мэдди всегда пользовалась возможностью поговорить со мной во время ужина. Каждый завтрак мы играли в покер, а за ужином в двадцать одно очко. В любой другой раз, когда она заговаривала о главном кампусе, я меняла тему.
— Доктор Конвей выписывает меня отсюда, — сказала я ей. Мэдди продолжала играть колодой в руке, пока я изучала выражение ее лица. Ни черта не изменилось. Она была хороша.
— Значит, ты покидаешь Долор навсегда? — спросила она.
— Нет, я возвращаюсь в главный кампус.
Мэдди положила передо мной на стол две карты.
— Я никогда не виделась с доктором Конвей, но, похоже, ты ей действительно нравишься, да?
— Да, мы сблизились с тех пор, как я приехала.
— Может быть, и я смогу попросить ее о переводе.
— Обычно она не работает здесь, на этой стороне, так что я сомневаюсь в этом.
«Почему я ревновала доктора Конвей?».
«Ударьте меня».
Мэдди перевернула десятку червей, и я откинула голову назад и застонала.
— Ты проиграла, как всегда. Тебе чертовски не везет, — сказала она сквозь смех.
Я улыбнулась ее выбору слов.
— Нет, поверь мне. Я самая счастливая девушка в мире.
«Потому что у меня есть Олли».
В понедельник утром меня выписали из психушки и вернули в главный кампус.
Прошло две с половиной недели с тех пор, как я видела Олли в последний раз. Каждую ночь я ждала, что он вернется, но он так и не появлялся. В ужасе я подумала, не попался ли он из-за меня? Держали ли они его в одиночной камере или вынудили покинуть кампус? Был ли он в тюрьме? Слишком много мыслей пронеслось в моей голове, и все, что мне было нужно, это увидеть его и убедиться, что с ним все в порядке.