Посох заката
Шрифт:
– А подадут в деревне? – спросил он, встряхнув головой, чтобы отогнать видение.
– Там тоже люди, – ответила Элна – Разные, как везде… Кто-нибудь даст – свет велик…
Курт вздохнул и заглянул в кружку для подаяний. Плевок глядел оттуда весело и победоносно. Первое подаяние за весь день. Спасибо, люди. Настоящий святой шридха, какой-нибудь жрец-аскет из храма Докл Энк – служитель Бога Нищеты, этакий Прокл Гаргутама, про которого даже детям сказки рассказывают – что он сделал бы, этот образец подражания для любого нищего? Почел бы этот плевок подаянием, слизнул его и вознес хвалу своему Богу – а тот, очарованный смирением, послал бы ему щедрого дарителя, так что ли? Впрочем рядовые нищие, по крайней мере те, что составляют Гильдию Нищих Денгера,
"А я не менестрель, " – с тоскливой усмешкой подумал Курт. – «И не нищий: гнев одного и благодарность другого – равно неподъемная ноша для стоящего в пустоте.» А еще Курт подумал: «Я – никто. И есть хочется все сильней.»
В чем-то это бесспорно была правда. Профессии у Курта действительно не было. Когда-то он пытался стать менестрелем. Долго пытался. Но чтобы стать учеником в Храме Песен, нужен талант, причем не абы какой, а яркий и несомненный. Чтобы отыскать местечко при дворе какого-нибудь короля или хотя бы в доме вельможи, нужны связи, знакомства, рекомендации, а их кому попало тоже не дают. Чтобы быть уличным певцом, нужно заплатить в гильдию и научиться, наконец, как следует играть на сиде – на улице за плохую игру и побить могут. И, наконец, чтобы быть бродячим певцом-сказочником и таскаться по деревням, нужно знать чертову уйму всяких шуток, сказок да прибауток. В общем, ничего этого у Курта нет и ничему этому он так и не научился. То есть… научился кой-чему, но…
А вот нищим он никогда не хотел быть и в гильдию ихнюю вступать не пытался – но вышло так, что именно нищенство кормит его, а гильдейским приходится, скрипя зубами, терпеть рядом с собой чужака. Нищенская кружка… и его небывалая, самим им придуманная профессия – зазывала для нищих… вот что спасало его от всех экзаменов на профпригодность, вот что давало ему право существовать в щелях, меж законов и правил, ни с кем не делясь своими мизерными доходами. Однако и защищать его в случае чего – тоже никто не станет. Кроме Элны. Курт припомнил, как она опустила наземь рядом с собой увесистый камень. Сомневаться не приходилось – старушка несомненно пустила бы его в ход, если бы в этом возникла необходимость.
Курт покосился на свою соседку. Элна задумчиво смотрела перед собой, мерно шевеля губами. «Молитву читает», – подумал Курт и вдруг понял, по губам угадал – она же поет! «Песня Дальней Дороги» – когда-то Курт знал этот мотив… если постараться… пальцы легли на лады, сид встрепенулся и запел, вначале глухо, потом все звонче. Элна повернула голову и посмотрела на Курта.
– Спасибо тебе, – сказала она и улыбнулась.
Да, вот такой он и есть, Курт-Зазывала, про которого Элна же и сказала: «Да он сам себе – гильдия, отстаньте от него. Вот пусть сам себе налог и платит.»
И ведь отстали. Все-таки что-то он из своего сида выдавить в состоянии. Кой-кого из прохожих, кто вкусом попроще, а ухом потолще, это иногда привлекает – а значит и нищему, что рядом устроился, тоже что-то перепадет. То есть скорей всего именно нищему и перепадет. Любой человек, вслушивающийся в его музицирование больше минуты, просто звереет и навсегда отказывается от идеи что-нибудь ему давать. Некоторые открыто заявляют, что он им еще и доплачивать должен за то, что они терпят подобное безобразие. Ну, а раз денежка все равно уже вынулась, да тут кстати, совсем рядом сидит такой настоящий, такой правильный нищий, и даже кружка у него гильдейская – медная и с клеймом. Все как положено. И мелкий медный грош со звяканьем падал на дно медной кружки. Медь к меди. Денгер – богатый город. «Медью» здесь зовут нищих, и богатые дамы имеют ее только для подаяния – которое, как
Курт взял несколько аккордов и запел жалобную песню о несчастном маленьком мальчике, потерявшем всех своих родных и вынужденном просить монетки у холодной и безжалостной луны. Сид хрипло дребезжал. Голос не отставал, с каждой нотой становясь все противнее. Голос и сид словно бы устроили соревнование – кто окажется хуже. Голос лидировал с небольшим отрывом, но сид внезапно совершил рывок и уверенно победил – неожиданно с омерзительным звуком лопнул самый толстый бас, лопнул и скрежеща заскользил по соседнему. Спешивший мимо мрачного вида прохожий вздрогнул и тихо выругался. Выругался, но не задержал шага. Война…
– Что, Элна, сходим, может, на соседнюю? – предложил Курт – Чует мое сердце – здесь нам сегодня, кроме луны и голодного брюха, ничего не светит.
– Отберут твою кружку, – тихо ответила Элна. – А мне штраф дадут.
– Но… Рий и Дорм наверно уже дома, – нерешительно возразил Курт.
– Есть еще Хэк, – заметила Элна. – И ему всегда скучно. Он везде ходит.
Курт вздохнул. Вездесущего старшину нищих он знал хорошо. Тот трижды лично отбирал у него кружку, хорошо зная, что шляпу Курт положить не посмеет. Не посмеет – потому что, положив шляпу, он как бы объявит себя уличным музыкантом… а тогда это уже проблемы совсем другой гильдии. Достаточно просто послать им человечка с информацией – и «неправильного» Курта, это недоразумение природы, изобьют так, что он в жизни ни одной струны больше не коснется. Конкурентам гильдейские музыканты просто ломают пальцы. У них даже приговорочка есть такая: «ложку с кружкой держать будет, а сид и ширгу – никогда…» Старшина нищих хорошо знает, что Курту об этом известно, поэтому и не применяет к нему каких-то суровых мер – зачем? Достаточно просто отобрать у Курта кружку, и можно идти по своим делам – новую Курт раздобудет нескоро. Денег у него нет, а в долг ему никто не поверит. Не те времена, чтоб нищему в долг давали. А ведь он даже и не нищий – так, непонятно что с непонятно чем.
Курт отпустил колок на порванном басу и принялся связывать концы лопнувшей струны, прикидывая, насколько страшнее станет теперь его музицирование. Нет, он никогда не решится положить шляпу, уличные музыканты и без того несколько раз его били. За плохую игру, за оскорбление их нежного слуха. Они с радостью сломали бы его сид, если бы могли. На счастье Курта, сид, передающийся в роду от отца к старшему сыну считается священным: сломать его случайно – и то великий грех для музыканта, а уж намерено этого никто не захочет сотворить. В любой злобе не захочет – потому что от музыканта, совершившего такое, отвернется музыка.
– Сегодня я тебя накормлю, – негромко сказала Элна, и Курт вздрогнув, очнулся от своих невеселых дум. – Сегодня. Но… завтра я ухожу. Если хочешь – можем пойти вместе.
– Куда? – пробормотал Курт несчастным голосом. – Куда можно уйти?
– А куда угодно! – усмехнулась Элна. – Главное – сделать первый шаг, а там уж… сам потом удивишься, куда тебя ноги занесут. Я-то пойду к родне, в деревню. Есть у меня там кое-кто, если не все еще поумирали, конечно. А что касается тебя – хочешь совет?
– Давай, – сказал Курт
– Ты ведь еще молодой совсем, – мягко проговорила Элна. – Так вот, это отец твой был музыкантом, а не ты. Ты не обязан пытаться повторить его путь. Это ему казалось, что тебе будет хорошо с этим многострунным корытом – и ты не виноват, что у тебя к нему душа не лежит.
– Что?! – хриплым шепотом завопил Курт. – Что ты такое говоришь?! Я… я – люблю сид… и музыку тоже люблю! Я…
– Да. Я так и поняла, – усмехнулась Элна, а потом, внезапно наклонившись к Курту, отчетливо и властно произнесла. – Разбей свой сид о дерево и найди себе дело по душе. Стыдно в твоем возрасте с протянутой рукой ходить.