Повесть о Сонечке
Шрифт:
========
Попытка - исправить?
========
Володя приходил ко мне с рассказами - как с подарками, точно в ладони принесенными, до того - вещественными, донесенными до моего дома - моего именно, и клал он мне их в сердце - как в руку.
Помню один такой его рассказ об убитом в войну французском летчике. Разбитый аппарат, убитый человек. И вот, через какой-то срок - птица-победитель возвращается - снижается - и попирая землю вражды, победитель-немец - сбитому французу - венок.
Такими рассказами он меня поил и кормил в те долгие ночи.
Никогда - о театре, только раз, смеясь: - - М. И., вы ведь меня не заподозрите в тщеславии?
– Нет.
– Потому что очень уже
– ?Нет, говорит, потому что у Юрия (Алексаныча) красота ангельская, городская, а у вас, Володечка, морская, военная, самая настоящая нестерпимая жестокая мужская еройская. У нас бы на деревне Юрия (Алексаныча) - засмеяли, а от вас, Володечка, три деревни все сразу бы в уме решились.?
Вот какой я (задумчиво) - ерой...
– ?Красота страшна, быть может...? А теперь, Володя, в рифму к вашему жестокому красавцу, я расскажу вам свою историю:
Я отродясь помню в нашем доме Марью Васильевну - кто она была, не знаю, должно быть - все: и кто-нибудь из детей заболел - она, и сундуки перетрясать - она, и перешивать - она, и яйца красить - она. А потом исчезала. Худая - почти скелет, но чудные, чудные глаза, такие страдальческие, живое страдание: темно-карие (черных - нет, черные только у восточных - или у очень глупых: бусы) - во все лицо, которого не было. И хотя старая, но не старуха - ни одного седого волоса, черные до синевы, прямым пробором. Ну - монашка и еще лучше - старая Богородица над сыном. Да так оно и было: у нее - я тогда еще была очень маленькая - был сын Саша, реального училища, он жил у нас в пристройке, возле кухни. Потом мы с матерью уехали за границу, а он заболел туберкулезом, и мой отец отправил его в Сухум. ?
– Ах, Мусенька, как он меня ждал, как меня ждал! С каждым пароходом ждал - а уж умирал совсем. Затрубит пароход: ?Вот это мама ко мне едет!? (Сиделка потом рассказывала.) А я взаправду ехала - ваш папаша мне денег дал, и дворник на вокзале билет купил и в поезд посадил, - я ведь в первый раз так далJко ехала. Еду, значит, а он, значит, ждет. И как раз, как нам пристать, пароход затрубил. А он - привстал на постели, руки вытянул: ? Приехала мама!?
– и мертвый упал...
...Это я вам, чтобы дать вам ее лицо, потому что это лицо у нее так и осталось, даже когда манную кашу варила или про генеральшиных мопсов рассказывала - всегда с таким лицом. Но теперь - про ту самую жестокую красоту - тоже рассказ, из ее молодости.
– Я, Мусенька, не смотри на меня, что моща, и желтей лимону, и зубы шатаются - я, Мусенька, красавица была. И было мне тогда пятнадцать лет. Пошла я зачем-то в лавочку, за мной следом молодой человек заходит. Вышла я - он за мной. Вхожу в дом, гляжу из окна - стоит, на занавеску смотрит. Из себя - брюнет, глазищи - во-о, усы еще не растут, ну, лет шестнадцать, что ли. И, ей-Богу, на меня похож - глазами, потому что глазами моими мне все уши прожужжали, пропели, уж я-то их у себя на лице - знала. Смотрю - мои глаза, мои и есть. Ну, словом - братишка мне. (Я одна росла.) Только - рассказывать-то долго, а поглядеть - коротко, разом я занавеску задернула.
Завтрашний день - опять в лавочку, а он уже стоит, ждет. Ничего не говорит, не кланяется, а только глядит. И все дни так пошло:
А он - весна была, стоит под деревцами, снял картуз, да ни-изко поклонился. И - весь воском залился. А на другой день - я еще сплю - крик, шум: у Егоровых малый зарезался. Ночью, видать, потому что весь холодный. Все бегут - и я бегу.
И лежит он, Мусенька, мой недавний знакомец, гляделец, только глаз-то моих уже больше не видать: закрылись.?
...Володечка, а ваша уборщица?
– Нет, М. И., времена другие, сейчас все страшно подешевело. Да я бы... почувствовал бы, если бы - действительно. Нет, выйдет замуж - и будут дети.
– И старшего назовет - Володечка.
– Это - может быть.
========
Такими рассказами я его кормила и поила долгие ночи: он - в глубоком углу дивана, я на мелком его краю, под синим фонарем, по длинной диагонали - явить имевшей всю нашу друг к другу дорогу, по которой мы никогда никуда не пришли.
========
...Теперь я думаю (да и тогда знала!) - Володя был - спутник, и дорога была не друг к другу, а - от нас самих, совместная - из нас самих. Отсюда и простор, и покой, и надежность - и неспешность: спешишь ведь только в тот извечный тупик, из которого одна дорога: назад, шаг за шагом все отнимая, что было дано, и даже - затаптывая, и даже - в землю втаптывая, ногой как лопатой заравнивая.
========
О моей завороженности - иного слова нет - Ю. 3. Володя конечно знал. Но он ее не касался, а может быть она его не касалась. Только, когда я, изведенная долгими пропаданиями Ю. 3. (а пропадать он начал скоро: сразу!) равнодушнейшим из голосов:
– А как 3ский?
– 3ский ничего. Играет.
3ский был единственный пункт его снисхождения. Это имя, мною произнесенное, сразу ставило его на башню, а меня - в садик под нею, в самый розовый его куст. И как хорошо мне было, внезапно умаленной на все свое превосходство (с ним - равенство) - маленькой девочкой, из своего розового изнизу заглядевшейся на каменного ангела. Володе же, для которого я была всегда на башне - сама башня, как-то неловко было видеть меня младшей (глупой). Он, даже, физически, отвечая об Ю.3. не подымал глаз - так что я говорила с его опущенными веками.
И когда я однажды, прорвавшись: - Володя, вы меня очень презираете за то, что...
– он, как с неба упав: - Я - вас - презираю? Так же можно презирать - небо над головой! Но чтобы раз навсегда покончить с этим: есть вещи, которые мужчина - в женщине - не может понять. Даже я, даже - в вас. Не потому, что это ниже или выше нашего понимания, дело не в этом, а потому, что некоторые вещи можно понять только изнутри себя, будучи. Я женщиной быть не могу. И вот, то немногое только-мужское во мне не может понять того немногого только-женского в вас. Моя тысячная часть - вашей тысячной части, которую в вас поймет каждая женщина, любая, ничего в вас не понимающая. 3ский - это ваша общая женская тайна... (усмехнувшись)... даже - заговор.
Не понимая, принимаю, как все всегда в вас - и от вас - приму, потому что вы для меня - вне суда.
– А хороший он актер?
– На свои роли, то есть там, где вовсе не нужно быть, а только являться, представать, проходить, произносить. Видите, говорю вам честно, не перехваливаю и не снижаю. Да и не актера же вы в нем...
– А знаете ли вы, Володечка, вы, который все знаете - что я всего 3., и все свои стихи к нему, и всю себя к нему отдам и отдаю за час беседы с вами - вот так - вы на том конце, я на этом...