Повесть об одном эскадроне
Шрифт:
— Тсс… а это что? — Костя не верил своим глазам: «О роли личности в истории» Плеханова. Костя торопливо перебрал всю стопку, Плеханов, Струве, Богданов и — Тулин. Ну да, конечно, Тулин, Ильич, Ленин. Чьи это книги? Как они попали сюда, в сторожку при старой барской усадьбе?
Скрипнула дверь. Воронцов невольно вздрогнул и обернулся. В узкую щель неплотно прикрытой двери протискивался его давешний знакомый — песик с забавной бородатой мордочкой.
Воронцов не на шутку встревожился. Эти визиты могли кончиться для него плачевно. И вообще, творилось что-то непонятное. Действительно, чей это пес?
А терьер сел и стал усердно почесываться, глядя заросшими глазами на человека и словно говоря: боишься меня? А зря, я не кусаюсь.
Воронцов достал свой щуплый мешок, развязал его, неловко путаясь одной рукой в хитрых узлах, извлек краюху хлеба и завернутое в тряпицу сало. Песик проявил к этим действиям несомненный интерес, взволнованно подергал носом, уловил ароматный запах сала и подошел ближе, умильно поглядывая на пищу. Костя отрезал трофейным ножом ломоть ржаного хлеба и кусок сала. Сало растаяло во рту, и он почувствовал, что зверски голоден. Песик подвинулся еще ближе, его хвост нервно задрожал.
— Может, ты тоже голоден? Бросили тебя хозяева? — Костя сочувственно посмотрел на собаку. Недавнее раздражение против незваного гостя прошло, взяла верх природная любовь к животным.
— Лови.
Песик мячиком взвился в воздух, изогнулся на лету и подхватил корочку сала.
— Ишь ты, ловок, шельма, — промычал с набитым ртом Костя.
Пес мусолил пахучие корочки, перекладывал их розовым языком с зуба на зуб и поглядывал на своего нового друга, а Костя, так же неторопливо смакуя, жевал черствый колючий хлеб и запивал его водой из фляги.
Вдруг пес вскочил и, глядя на дверь, радостно завилял обрубком хвоста. Воронцов поперхнулся и выглянул из-за печи.
Дверь приоткрылась. Костя выхватил маузер и метнулся за печь. Забыв о ране, он больно, до кругов в глазах и противной зыбкой слабости в коленях, ударился плечом о кирпичную кладку. На порог легла тень.
Костя приготовился к прыжку. И в этот момент в избушку вошла, наклонив в дверях светловолосую головку, девушка.
Некоторое время она близоруко щурилась, привыкая к полумраку, потом увидела терьерчика:
— Джерри, что ты здесь делаешь?
Воронцов не шевелился. Ушибленное о печку плечо болело все сильней. Стиснув зубы, он прислушивался, надеясь, что девушка сейчас уйдет.
— Фу, тубо, брось сейчас же! — девушка заметила корочку сала. — Откуда ты взял?
Она заглянула за печку. У ног ее радостным мохнатым шариком крутился Джерри.
— Тихо. Ни с места. — Воронцов навел маузер на девушку.
— Кто вы? — воскликнула девушка, не обращая внимания на оружие.
—
— Вам плохо? Вам помочь? Я сейчас позову людей…
— Не надо людей… Садитесь.
Девушка присела. Она наконец заметила пистолет в руках Кости, петлицы на его гимнастерке. Увидела побуревший от крови рукав и обрывки бинтов на полу.
— Вы ранены? Вы красный?
— Да, — подтвердил Костя. Отрицать было бессмысленно.
— Кто вы? — спросил он в свою очередь.
— Наталья Краснинская, отсюда, из усадьбы, — просто ответила девушка.
— Из белого отряда?
— Я со зверьем ничего общего не имею, — неожиданно горячо произнесла Наташа и замолчала, удивленная собственными словами. Она пыталась понять, почему у нее вырвались эти слова.
…Еще вчера она обрадовалась неожиданному приходу отряда, встретила, как родного, его командира, своего старого знакомого по Москве, тогда щеголеватого адъютанта поручика Покатилова. Только вчера она угощала его и других офицеров чаем в единственной уютной комнатке, которую занимали они с матерью во флигеле. Они с увлечением говорили об общих знакомых, о Москве, о театрах и концертах. Наташа все время ловила себя на невинном кокетстве с Жоржиком, ее бывшим верным поклонником. А вокруг сидели молодые культурные люди. Они были галантны, улыбались ей, наперебой ухаживали.
И пахнуло от всего этого чем-то безмятежным, старинным и невозвратно ушедшим.
А потом пришел молоденький юнкерок, такой же милый и культурный, с мальчишеским пушком на румяных щеках, и, вежливо извинившись перед хозяйками, доложил, что «краснопузых» пригнали. И еще добавил что-то — Наташа не поняла — о двух заговорщиках, которые не хотели идти…
Жоржик, поцеловав дамам руки, поблагодарил и вышел, поправляя на ходу портупею. За ним поднялись и другие офицеры. Любопытство толкнуло Наташу к окну.
Во дворе толпились бородатые, кряжистые унтера и молоденькие юнкера. В центре стояли со связанными руками «краснопузые»— железнодорожник в изодранной форменной тужурке, комбедовец из соседнего села и несколько незнакомых мужиков. На крыльцо флигеля вышел Жорж Покатилов с ленивой сытой ухмылкой. Бородачи унтера подтянулись. Жоржик, милый московский Жоржик, подошел к мужикам и что-то спросил у железнодорожника, натягивая на руки замшевые перчатки. Затем неожиданно ударил связанного человека наотмашь по лицу. Наташе запомнилось оскаленное лицо Покатилова и кулаки в потемневших перчатках. Подоспевшие офицеры присоединились к нему. Связанных поволокли за угол, взвился чей-то животный вопль, и сухо щелкнул винтовочный выстрел.
Наташа побледнела, отшатнулась от окна.
— Господи, что же это такое, — шептала рядом ее мать…
На крыльцо опять поднялся Покатилов, содрал с рук перчатки, скомкал, бросил на землю. Сидевший на крыльце Джерри глухо заворчал.
Покатилов отшвырнул его ударом ноги и вошел в дом.
— Пардон, погорячился. Понимаете, каков подлец — еще агитирует. — Жорж улыбнулся прежней адъютантской, заученной улыбкой и внимательно осмотрел пальцы правой руки. На них кровоточило несколько ссадин. Разглядев их, Наташа похолодела.