Солнечная
Шрифт:
Он выждал минуту-другую, а затем, придав своему голосу скорее оттенок мрачной торжественности, чем ворчливости, произнес:
– Мелисса, дело в том, что, если ты пойдешь до конца, у меня просто не будет выбора. Как я могу игнорировать существование моего ребенка? Просто невозможно. Ты наверняка на это рассчитывала, почему я и протестую. Это своего рода шантаж…
Слово повисло над столом, и он уж было подумал, что наконец-то у них начинается спасительная разборка. Но она оставалась невозмутимой, безмятежная будущая мать, спокойно обдумывающая свои слова в процессе пережевывания пищи. Ела она больше, чем обычно.
– Я не рассчитывала на то, что ты не сможешь игнорировать существование нашего ребенка. Если это так, то я счастлива. Я знала, что ты будешь зол, и я тебя не виню. У меня была мысль сказать тебе, что все случилось по недоразумению,
Ну да, а жить, обманывая меня с контрацепцией, ты могла. Но сказать об этом вслух у него не хватило духу, как и о том, что будущее виделось ему вполне отчетливо. После счастливой интерлюдии, с учетом, что до женитьбы дело не дойдет, он мало-помалу превратится в никчемного, ненадежного псевдомужа и, как следствие, никчемного, ненадежного отца. Она сделала свой выбор, ее право. С этим знаменем женщины выходили на демонстрации: за право на жизнь, как и за право на аборт. Кажется, от него уже ничего не зависит. Хотя она отпускает ему грех безответственности, продолжение будет не таким, и чувства она будет испытывать другие, когда их жизнь трансформируется с повторением надоевших бурных сцен, с криками и завываниями младенца, с хлопающей дверью и ревущим мотором его машины. Вот тогда она придет к тому, что во всем был виноват он, что бы она ни говорила сейчас, пока ее ни о чем не подозревающий мозг купается в гормонах оптимизма, – одна из уловок эволюции, помогающая еще не рожденному ребенку преодолеть первый барьер. Наполняя по новой свой бокал, он почувствовал, что разборка и весь его обвинительный запал уступают место бездумному фатализму. Ему уже хотелось задвинуть проблему подальше и направить вечер в правильное русло – через приятную беседу с этой красивой, помолодевшей женщиной за отменными яствами и красным вином к любовным утехам, разнеженным объятиям и здоровому сну. Что это было, лень и сибаритство или пробуждение подобающего вкуса к жизни? Ответ был ему известен. Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей.
– Я рад, что ты была со мной откровенна. Спасибо.
Не убирая ладонь, он сказал ей, что сожалеет о вырвавшихся сгоряча словах, что она, разумеется, никакая не шантажистка, что он бесконечно счастлив снова быть с ней и что она права, они не должны ссориться. Все это время она смотрела на него, как на гипнотизера. Глаза ее вновь заблестели. Она обогнула стол, опустилась рядом с ним на колени, и они слились в поцелуе. Когда она вернулась на свое место, барометр показывал «ясно» и можно было спокойно продолжить трапезу. Он умял три порции цыпленка и рагу с «чилийским» стручковым перцем, рассказывая при этом о работе и разъездах, о конференции в Потсдаме, о последних новостях из Нью-Мексико, о команде из Массачусетского технологического института, работающей, как и он, над процессами искусственного фотосинтеза, но отстающей от него на добрых полтора года. Он рассказывал о простоте дизайна, о красоте намертво закрепленных узлов, об оксфордских ребятах, просчитавших оптимальную форму солнечного рефлектора, отнюдь не параболическую, как ему представлялось ранее.
Он наводил на нее скуку, говоря лишь затем, чтобы установить дистанцию между собой и будущим ребенком, чтобы вытеснить из ее головы этого ребенка собственным детищем. Иногда она задавала наводящий вопрос, но в основном молчала, глядя на него с безграничным, необъяснимым терпением. Она любила лысого толстяка, казавшегося ей олицетворением серьезности и высокого предназначения, отца ее ребенка, а также отца, за которым ей хотелось ухаживать, отца, который пока не в восторге от своей судьбы, но который, она это твердо знала, рано или поздно сдастся.
В популярных терминах он поделился радостью недавнего открытия – не по одному электрону на каждый фотон, а по два, со временем же, возможно, даже по три! Она слушала с выражением, которое он так любил: кривая улыбочка и выпяченные губки, кажется едва сдерживающие взрыв смеха. Но все, о чем он говорил, не было даже отдаленно забавным. Она заслуживала большего. И тогда он начал ей рассказывать про свое приключение в поезде, а поскольку он переел и взопрел, то предложил снова перебраться на диван.
Когда он рассказывал эту историю в «Савое», он полагался непосредственно на свое восприятие эпизода. Теперь наличествовали три составляющие: событие, каким оно ему запомнилось, более свежее воспоминание о первой апробации на публике и желание рассказать послеобеденный анекдот, который ее развеселит, и расположит
Тактика сработала. В нужный момент Мелисса вскрикнула от изумления. Она взяла его голову обеими руками и затрясла со словами:
– Вот дурачок, вот простофиля! Ах, жаль, меня там не было! – Продолжая смеяться, она отпила глоток вина, все те же два пальца от донышка, и они поцеловались, и обнялись, и посмеялись вместе. Затем она отстранилась и сказала: – Ах ты, злодей! – А потом раздумчиво: – А он-то, бедолага!
Наконец, придя в себя, она придвинулась к нему поближе и сказала:
– А ты знаешь, нечто подобное случилось с нашим Иваном. Помнишь Ивана в магазине?
История про Ивана его не интересовала. Он встал не без труда, отвесил легкий поклон, сопроводив его преувеличенным рыцарским жестом, и повел ее в спальню, где, не говоря ни слова, раздел. Ей нравилось такое начало: она голая, а он одет. Хотя он был не сведущ в таких вопросах, однако не сомневался, что в старину она бы считалась идеалом женской красоты, образцом нежных форм. Узкая в плечах, широкая в бедрах, тяжелые груди, две ямочки у основания позвоночника над увесистыми ягодицами. Эти ямочки он первым делом и поцеловал. Он сидел на краю постели, а она его оседлала и обняла за шею. Она тыкалась носом и целовала его в лоб, он покрывал поцелуями ее грудь. Но эту красоту нельзя было назвать невесомой. Боль в его сомнительном колене разгоралась не на шутку, он подумал, еще минута, и связки оторвутся от кости. Но она заговорила о своей любви, зашептала о том, как она его любит, и пришлось крепиться.
В конце концов, со стоном, который можно было принять за страсть, он опустил ее навзничь на постель и откинул покрывало. В спальне, на его вкус, было прохладновато. С отработанной скоростью избавившись от одежды, он лег рядом и принялся ее ласкать манером, который кое-кто из его женщин находил излишне гинекологическим. Во время их встреч Мелисса обычно не откладывала дело в долгий ящик, но сейчас, взяв в кольцо его член и стимулируя замедленными движениями, что доставляло ему неизъяснимое наслаждение, она хотела поговорить. Сосредоточенный на собственных ласках и поцелуях, а также на захлестывающей волне возбуждения от ее манипуляций, он поначалу не обращал внимания. Отдельные слова обтекали его, яркие и случайные, как коралловые рыбы, проплывающие мимо дайвера. Затем он включил внимание и понял, что она ведет речь о своей беременности. Почему она заговорила об этом сейчас? Впрочем, о чем еще ей говорить? Для нее это была все та же тема. Секс, дети, груди, любовь – из поколения в поколение, одна непрерывная золотая нить. Не веревка, чтобы повязать его по рукам и ногам или чтобы он мог повеситься на ближайшей перекладине именно тогда, когда его жизнь в своей последней активной фазе наполнилась смыслом и ощущением высокого предназначения, как ему казалось. Но он подавил нетерпение, открыл глаза и, уставившись в потолок, обратился в слух.
– …как полюбить человека, которого ты еще не встретил. Нет, тоже не то. Мы встретились, мы всегда знали друг друга, с самого начала. Майкл, я и не думала, что так бывает, что это произойдет так рано. Это уже происходит, я уже люблю ее или его, это крошечное существо, явившееся к нам из ниоткуда, свернувшееся во мне калачиком, в полной темноте, растущее не по дням, а по часам, готовящееся к встрече с нами. Иногда я люблю его так сильно, что мне больно в груди. Я так отчаянно люблю, что не могу сдержать громкие вздохи. Я скажу глупость, но разве не странно, что один человек выходит из другого, как матрешка? Так странно и так обыденно. Какое счастье. Я сама не знаю, что несу. Я люблю тебя, я люблю эту кроху во мне и надеюсь, ты тоже ее полюбишь, я верю, Майкл, что ты ее полюбишь, скажи, что ты полюбишь этого ребенка…