Стоим на страже
Шрифт:
Калиткин ждал, когда все трое приблизятся к стене осыпи для подъема. Так требовал расчет. Они подошли, на минуту остановились, и Калиткин мысленно послал в московский кабинет полковника Сякина последнее донесение: «Иду на бросок, товарищ полковник. Вызываю демаскировку противника». Он резко скомандовал:
— Стой! Руки вверх!
Все трое с мгновенной реакцией бросились за камни, освободившись от груза. Калиткин тотчас увидел два автоматных ствола, неуверенно ищущих цель. Он и не рассчитывал, что они поднимут руки. Он оставил эту мысль с той минуты, как увидел оружие… Не те люди. Но теперь позади них была стена, впереди на тропе он, Калиткин. Так и требовалось.
Валерий Поволяев
ВРЕМЯ БОЛЬШОЙ ВОДЫ
Рассказ
Наверное, жену свою он будет любить и помнить всегда. Даже когда умрет — и то перед ним будет вставать из ничего, блазниться из пустоты Инна, высокая, выше его, с простым русским лицом, загорелым до латунного оттенка, с васильковыми глазами, с порыжевшими от солнечного жара и морозных ветров бровями и ресницами, полноногая, с круглыми коленями и трогательно тонкими изящными щиколотками. (Тут создатель, видно, промахнулся, ноги в старости будут, наверное, отекать.) Но какое дело до старости старшему лейтенанту железнодорожных войск Николаю Бойцову, когда ему всего-навсего двадцать четыре года от роду, он жизнелюб в силу своей молодости, и ему кажется, что молодость — это состояние непреходящее, двадцать четыре года будут у него, что называется, на вечном счету, он навсегда останется таким вот молодым и донельзя здоровым. И какое дело до старости его жене Инне, которой и того меньше — двадцать одна зима и двадцать одно лето, она окончила медицинское училище в ткацком «бабьем» городишке под Москвой и, не оглядываясь, не раскаиваясь, побрела за своим Колькой в тайгу, на край краев землицы нашей, на строительство железной дороги.
А тут «прелестей» будь здоров сколько! Например, комары, особая порода, крупная стать — желтые длинноносые гады, которые приступают к разбою в апреле, едва стает снег и сквозь засохшую прошлогоднюю клюкву с мятыми дробинками ягод начинают лезть наверх зеленые травяные былки, и не прекращают своих атак до конца сентября, когда на сырую, насквозь пропитанную мозглотной влагой землю снова ляжет снеговое одеяло, — только тогда они делают передышку на зиму и закапываются в снег, словно муравьи.
А зимой другая «прелесть» на подмену — мороз. Да такой, что даже зубы крошатся от перепада температуры. Вон в январе зажал мороз-трескотун — минус пятьдесят пять и две недели не отпускал. Вся отопительная система в поселке замерзла, трубы полопались, люди лишились тепла. В домах стужа — минус двадцать пять.
Но едва морозы отпустят и солнце начнет на небе малость задерживаться, как из-под снега уже ползут, продираются наверх синехонькие цветы, похожие на нерастаявшие ледышки, мохнатые, с длинным жестким ворсом, с белесой середкой, похожей на картонку солнца. И чтобы увидеть этот цветок-ледышку, стоит, честное слово, жить в тайге, стоит бросить юг со всеми его фруктами-овощами, эмалево-голубым морем и пальмами, что в Сибири живут только в кадушках, и приехать сюда, в тайгу, на Север, в зону вечной мерзлоты.
В общем, Инна не жалеет, что переместилась в эти края вслед за Колькой Бойцовым. И никогда жалеть не станет.
Третий
Инна всю ночь продежурила в медпункте: мало ли что может случиться в большую воду? Бойцов сам побрел, сбиваемый с ног ветром и дождем, в «медицинский центр», понес в термосе горячего супа, заправленного диким луком и черемшой — собственноручно добывал на таежной делянке, — еще разогретую прямо в банке тушенку и пакетик растворимого кофе с двумя голубоватыми кусками рафинада, которые выгреб со дна кармана, сдул с них табачную крошку и выложил на стол. Согреть воду в кружке — минутное дело, а горячим кофейком подбодриться — дело хорошее!
Он сидел сейчас напротив Инны, сгорбленный, охолодавший, с мокрыми от дождя руками, смотрел, как она ест, и что-то теплое, тревожное, щемящее копилось в нем.
Да, жену свою он будет любить и помнить именно такой, какая она сейчас, всегда, всюду, в любой обстановке, где бы он ни находился, в морозе или в огне, в воде или в горной лавине — всегда, всюду…
— О чем думаешь? — Инна высыпала коричневую кофейную пыль из пакетика в кружку, где пофыркивал, брызгал мелкими пузырями кипяток. По комнате пополз знойный пряный запах, от которого в горле сразу возник липкий катышек, — Бойцову тоже захотелось кофе. Но он тут же подавил в себе это желание. — А? И молчишь что-то. Хочешь кофейку?
— Нет, спасибо.
— Знаешь, что я сегодня в газете вычитала? Про название нашего поселка, про Алонку? Всегда думала, что это что-то русское, похожее на женское имя, на Аленку… А оказывается, нет.
— На вертолетных картах — а это самые точные карты в мире — написано не «Алонка», а «Алонга», через «г».
— Ну и пусть! А вот у эвенков, оказывается, есть ритуальный танец олонко… С песнями, с бубном, с шаманством, разговором с душами мертвых… От этого танца и произошло название нашего поселка. А еще говорят, тут охотник по имени Олонко жил, много меха добывал…
Хрипловато, с каким-то особым нахальством зазвонил телефон — старый полевой агрегат допотопных времен. Инна сняла трубку. На лицо ее быстро наползла прозрачная тень.
— Тебя первый вызывает, — сказала она Бойцову. — А мне приказано быть в полной готовности. Что-то случилось…
Первый — это был командир их батальона подполковник Кожемякин. Бойцов рывком поднялся с места, табуретка по-синичьи жалобно пискнула в ответ. Наклонился над Инной, поцеловал ее в лоб.
— Ты чего это меня, как покойницу, в лоб целуешь?
— Просто подвернулся случай, когда ты оказалась ниже меня ростом. А людей, что ниже ростом, в лоб целуют.
— Фило-ософ, — протянула Инна. В глазах ее Бойцов уловил тревогу, будто распахнулась в них какая-то бездонь, подернутая сизым туманом, — что-то есть, что-то плещется в глубине этой пропасти, а что именно — из-за тумана и не разобрать. — Береги себя. По пустому делу не рискуй, — сказала она.
— Слушаюсь, товарищ Суворов! — Бойцов пристукнул каблуками яловых сапог. — Ты тоже, если что, выбирай место посуше. А то кто же супы варить будет? И детей рожать, а?