Стою за правду и за армию
Шрифт:
«Да поможет нам Господь Бог, – продолжал свою речь умный пастырь, – сбросить с себя тяжелые цепи турецкого рабства!.. Да пошлет Он нам от России свет, радость, счастье, давно ожидаемую свободу и освобождение от ненавистного, позорного, мусульманского ига!..»
Затем, обратившись ко мне и благословив крестом, он сказал: «Вознесемте, свободные и храбрые россияне, вместе с нашим народом, за освобождение которого вы проливаете теперь свою кровь, горячую молитву к Небесному Владыке. Пусть поможет Он нам испить до дна горькую чашу и увидеть желанный свет Христов!» Тут он запел со всеми священниками: «Слава в вышних Богу!»
Вся эта разумная, искренняя речь старого духовного пастыря подействовала на нас как-то особенно живительно, ободряюще. Каждый с гордостью, казалось, сознавал, что вера болгар в нашу силу, в наш успех не обманывает их, что мы действительно выйдем победителями из этой тяжелой
По окончании пения священник провозгласил многолетие нашему могучему Государю, Наследнику Престола, Главнокомандующему и всему русскому воинству. Казаки приложились к кресту и Евангелию и были окроплены святою водой.
Еще при начале слов священника все жители – мужчины, женщины и дети – опустились на колени и все время горячо молились. По окончании же многолетия, пропетого почти всем народом, толпа шумно поднялась и радостно стала кричать: «Ура, да живио царь Александр!» Примолкнувшие во время речи колокола снова разразились оглушительным звоном и еще более увеличивали трогательную картину торжества.
Несколько старейшин подошли ко мне и почтительно просили принять угощение от всего общества. Я изъявил на это полное согласие, так как все равно нужно было дать лошадям маленький отдых. Приказав вахмистру построить полусотню на площади, я отправился с духовенством и старейшинами в церковь. Здесь, разоблачившись, отец Иоанн (так звали священника) показал мне иконы, разную церковную утварь и другие вещи, пожертвованные русскими людьми (многих из них он называл по фамилиям).
Осмотрев внимательно прекрасный алтарь, мы вышли из церкви и направились на площадь. По дороге отец Иоанн, оказавшийся притом очень веселым и остроумным собеседником, рассказал мне, что церковь выстроена на деньги, пожертвованные некоторыми русскими, которые и теперь не забывают ее, что во время обедни он постоянно провозглашает многолетие нашему Императору, царствующему дому и всему русскому народу. Вспоминал с видимым удовольствием о своем путешествии по России, о Москве, Петербурге, Киеве, Троице-Сергиевой Лавре и других святых местах на Руси, высказывал самые горячие симпатии ко всему славянскому миру и к протекторату России… И вообще проявил свой недюжинный ум, проницательность и трезвый, светлый взгляд. Незаметно подошли мы к площади. Здесь я увидел страшную суету: женщины и девушки, разостлав на земле холсты, со всех изб чуть не бегом таскали всевозможное угощение довольным казакам: пироги, лепешки, жареные гуси, утки, куры, разные фрукты, сласти и прочее – всего в страшном изобилии (очевидно, они еще ранее позаботились об этом); мужчины носили исключительно водку и вино.
Для меня и священников был приготовлен стол и скамейки. Старейшины окружили меня и просили, чтобы я разрешил наших лошадей подержать болгарам, пока казаки пообедают. Сначала я не решался на это, опасаясь, как бы турки из гор не напали на нас врасплох, и хотел даже немедленно отправить разъезд, но братушки уверили меня, что не предвидится ни малейшей опасности и что, наконец, на всех возвышенных пунктах в окрестностях стоят конные юнаки [132] , которые тотчас же дадут знать об опасности условными знаками. Оказалось, что болгары уже сами организовали разумную охранительную службу, и я со своею полусотней совершенно спокойно отдыхал под охраной юных милиционеров [133] , воинов-крестьян, пробуждавшихся из векового рабского состояния к самостоятельной гражданской жизни.
132
Юнак (серб.) – герой, богатырь, храбрец; у южных славян – борец против турецких завоевателей.
133
Милицией изначально называли нерегулярные вооруженные формирования, используемые для поддержания общественного порядка, формируемые из добровольцев и не входящие в состав официальной системы государственных органов.
Усевшись за стол, я с аппетитом занялся истреблением болгарских яств, запивая их очень хорошим красным вином. Духовные отцы тоже оказались молодцами по части выпивки и закуски и ничуть не отставали от меня. Казаки, разместившись на земле, шумно и с аппетитом ели, любезничая
134
Каруца (рум., молд.) – у румын и молдаван арба, телега или повозка.
Жители решились отчаянно защищать свое имущество: все выходы из деревни были забаррикадированы, стар, млад и даже женщины вооружились вилами, ломами, железными прутами и проч. Кто же имел ружья и ятаганы [135] , вышли в поле и образовали особый отряд, действовавший активно. Черкесы и башибузуки, не ожидавшие такого энергичного сопротивления, были отбиты с уроном, а ободрившиеся болгары начали даже преследовать отступавшего неприятеля, вооружаясь оружием убитых. Стоявшие возле меня два молодых болгарина, в доказательство своей победы, показали мне две магазинки, отбитые ими у черкесов. Я похвалил храбрость братушек и сказал, что если их хорошо вооружить и обучить, то они, наверное, не уступят в мужестве русским воинам и что скоро вот, когда мы освободим их, они будут иметь свою собственную армию. Слова мои быстро облетели толпу, и она радостно начала кричать «ура». Многие упрашивали меня дать им оружия и патронов, чтобы они могли защищаться от нападения башибузуков. Я, конечно, не мог удовлетворить их желание, но посоветовал отправить депутацию к генералу Гурко в Тырнов, который, может быть, и выдаст им часть турецкого оружия.
135
Ятаган (тур.) – оружие турецких янычар. По легенде, султан запретил янычарам носить в мирное время сабли. Обходя этот запрет, янычары заказывали боевые ножи длиной в руку – так и появился ятаган.
Отдохнув, таким образом, часа полтора и изрядно подкрепившись, мы распростились, наконец, с гостеприимными и радушными жителями д. Горные Раховицы, уселись на коней и двинулись дальше. Перед выездом я предложил священнику денег за угощение себя и казаков, но он энергично отказался принимать плату, а окружавшие нас старики стали тоже его подталкивать и уговаривать не брать денег. «Ну, в таком случае, – предложил я, – примите эти монеты на вашу церковь и, когда будете молиться за нашего царя и сражающихся русских воинов, зажигайте постоянно свечи…» Священник и окружавшие его почетные жители остались, видимо, довольны моим предложением, и маленькое недоразумение окончилось обоюдным согласием.
При выступлении полусотни с площади на казаков вновь посыпались свежие цветы из группы хорошеньких юных болгарок, которые провожали нас даже за окраину селения. Прощание с жителями было самое искреннее, дружеское. Крепким рукопожатьям и теплым пожеланиям не было конца. Громкие крики провожавших нас болгар долго еще раздавались по пути нашего следования.
Было около семи часов вечера, когда мы через Дольние Раховицы доехали до Ласковац и расположились на ночлег бивуаком близ дороги на Осман-Базар и к востоку от деревни версты на полторы. Так же как и в Раховицах, нас встретили здесь жители очень радушно и упрашивали ночевать в самой деревне. Но я не рискнул на это, потому что, по слухам, в горах рыскали шайки башибузуков, и можно было ожидать ночного нападения. На бивуаке же опасность была гораздо меньше, а боевая готовность, напротив, больше.
Жители немедленно доставили нам на бивуак сена, соломы, дров и разных съестных припасов – всего в изобилии. Старшина деревни (чордбаджий), по собственной инициативе, сейчас же назначил несколько братушек в охрану – на помощь нашим казакам.
Ночь прошла совершенно благополучно, тихо. Утром я направил один разъезд на юг в горы, а с другим двинулся сам по дороге к Осман-Базару. Кроме жителей-турок, убегавших со своими пожитками, мы никого не видели.