Три жизни Алексея Рыкова. Беллетризованная биография
Шрифт:
Дело было так. После полуночи, уже 27 октября, Владимир Антонов-Овсеенко объявил об аресте министров Временного правительства, и вскоре после этого Лев Каменев (все к тому времени забыли, что его вроде бы удалили из ЦК и предлагали изгнать из партии) зачитал список народных комиссаров. Их немедленно утвердили. «При чтении списка народных комиссаров — взрывы аплодисментов после каждого имени, особенно Ленина и Троцкого», — вспоминал вездесущий Джон Рид, разумеется, присутствовавший на том съезде. Имя Рыкова тоже было хорошо известно делегатам — и его тоже приветствовали овацией. Новому органу исполнительной власти можно было начинать работу. Специфика этого революционного праздника состояла еще и в том, что власть в столице (а возможно, и в стране) получила партия, считавшая необходимостью отмирание государства. От этой идеи они не отказывались — и тогда, в эйфории «красного Октября», считали, что это отмирание вовсе не за горами. Но наркомы должны были взять на себя бремя исполнительной власти.
Впрочем, полностью отождествлять статус первых наркомов с
Могли в то время революционеры опираться на поддержку в обществе? В Советах влияние большевиков определенно росло, на выборах в Учредительное собрание они получат недурной (лучший из всех партий) результат в столицах. Академик В. И. Вернадский, входивший в состав ЦК партии кадетов и не сочувствовавший партии Ленина, в «октябрьские» дни вел дневниковые записи: «…в сущности, массы за большевиков…» (3 ноября, Петроград); «…Несомненно, в большевистском движении много глубокого, народного…» (14 ноября, Петроград) [63] . Это голос извне.
63
Вернадский В. И. Дневники, 1917–1921: В 2 кн. Киев: Наукова думка, 1994, кн. 1.
11. Горящая Москва
В Москве захват власти перерос в куда более кровопролитные события. На берегах Невы большевики уже диктовали свою волю, а в Первопрестольной только 25 октября объявили о создании Военно-революционного комитета.
К боям за власть московские большевики готовились серьезно, и не напрасно. На каждом крупном предприятии удалось сколотить группу рабочих активистов, которые готовы были стать «красногвардейцами». И на такой риск они шли по большей части не из карьерных или корыстных соображений. Хотелось изменить образ жизни, вырваться из темной рутины. Каждому из них грамотным товарищам удалось многое разъяснить про эксплуатацию и прибавочную стоимость. Формировалась боевая «гвардия большевиков», представлявшая опасность для аморфной системы власти, которую на скорую руку сколачивали министры Временного правительства.
В 17 часов 25 октября открылось объединенное заседание Советов рабочих и солдатских депутатов Москвы, которое после долгих дискуссий санкционировало образование комитета для военно-оперативного руководства восстанием. Рыков там отсутствовал: мы знаем, что в тот день он действовал в Петрограде. Но большевистскую фракцию Моссовета во многом формировал именно он. Это заседание проходило в здании Политехнического музея, о чем в наши дни напоминает соответствующая мемориальная доска. Первый бой за установление советской власти в Москве произошел 27 октября перед зданием Исторического музея между юнкерами и «двинцами». Во время этого столкновения погиб командир роты «двинцев» Евгений Сапунов. «Двинцами» называли восставших в 1917 году фронтовых солдат 5-й армии Северного фронта: еще в июне они приняли резолюцию против войны и потребовали передачи власти Советам, одновременно начав братания с немецкими солдатами. По приказу Временного правительства восставшие (всего более 800 человек) были арестованы и заключены в крепость в городе Двинске (ныне Даугавпилс). В сентябре 1917-го их перевели в Бутырскую тюрьму в Москве и вскоре после массовых протестов освободили. У «двинцев» имелась самостоятельная большевистская организация, свой штаб, партийцы назначали командиров рот и взводов… В тот октябрьский день «двинцы» получили приказ МВРК прибыть для охраны Моссовета. Выступавшие из Замоскворечья четыре взвода во главе с большевиком Сапуновым, численностью около 150 человек, выдвинулись к Моссовету и на Красной площади столкнулись с отрядом офицеров и юнкеров. «Завязалась рукопашная схватка. Напор „двинцев“ был дерзок и стремителен. Они отчаянно кололи, стреляли во врагов революции. И те дрогнули. Большинство солдат прорвались сквозь вражеское кольцо. Но семьдесят их остались лежать на площади убитыми и ранеными» [64] , — вспоминал впоследствии Василий Коньков, один из участников революционных событий в Москве. Таких воспоминаний среди победителей было немало, иногда в них упоминали и «товарища Рыкова» — как одного из видных московских партийцев, подготовившего восстание.
64
Коньков В. Ф. Время далекое и близкое. М., 1985, с. 7.
Ареной самых ожесточенных боев стала площадь Никитских Ворот с прилегающей к ней частью Тверского бульвара. Здесь, а также на восточной стороне соседней Большой Никитской улицы базировались сторонники большевиков, тогда как юнкера сплотились вокруг Александровского военного училища, стоявшего неподалеку, на Арбатской площади. 27 октября (9 ноября) там собрались офицеры и объявили о сопротивлении большевикам. К ним подтянулось около 300
Командующий Московским военным округом эсер Константин Рябцев всеми имевшимися в его распоряжении средствами пытался противостоять захвату власти сторонниками «партии Ленина». Рябцев провел переговоры с новоявленным начальником Кремлевского гарнизона — прапорщиком «из большевиков». Ему удалось склонить революционные войска к капитуляции. В советское время было принято считать, что Рябцев обманул революционно настроенное руководство 56-го полка, убедив его в том, что сопротивление бесполезно, а большевиков никто не поддерживает… Так или иначе, солдаты открыли Троицкие ворота, и юнкера заняли Кремль. Это был крупнейший успех Рябцева в те дни. Но он не сумел остановить расправы над безоружными солдатами, развязанной юнкерами… Полковник тщетно ждал помощи от верных Временному правительству частей, которые должны были прибыть в Москву. Тем временем большевикам удалось занять кадетские корпуса и организовать артиллерийский обстрел Кремля. 2 ноября, на восьмой день противостояния, Рябцев отдал приказ войскам округа о прекращении военных действий. Он сдал большевикам Александровское училище, где находился штаб Московского военного округа. Так — с боями — большевики заняли Москву. Для самых непримиримых противников новой власти Рябцев оказался таким же врагом, как и для большевиков. Такова судьба последовательного эсера… Он сдал ленинцам Москву. С боями, с борьбой, с интригами, но сдал.
Роль Рыкова в этих событиях не прояснена. Будем считать — условно, — что он был только не беспристрастным свидетелем кровопролитной уличной политической борьбы. Хотя возможны и другие сценарии — вплоть до длительного тайного участия в подготовке вооруженного выступления. Схожий опыт у Рыкова имелся. И в 1905 году, и позже он, несмотря на интеллигентскую бородку и тихий голос, не раз имел отношение к закупкам оружия и на роль тайного агента партии вполне годился.
Еще резче разрывались многолетние связи между социалистами разных мастей. И раньше они не только спорили, но и бранились, обосабливались. И все-таки оставалось ощущение общей борьбы. А тут наступило время не просто размежевываться (о чем Ленин время от времени твердил уже много лет). Скажем, Михаил Калинин еще недавно не исключал союз с меньшевиками даже на выборах в Учредительное собрание. А тут, в Москве, пролилась первая большая кровь — по сути, в противостоянии между социалистами. О блоке с меньшевиками уже странно было вспоминать — ведь все обернулось не просто дискуссиями, но и перестрелками между социалистами, которых связывало общее подпольное прошлое. Еще недавно в Нарыме все они были на одном счету — а теперь вели уличные бои в Белокаменной. Рыков все еще надеялся, что все социалистические партии ощутят Октябрь своим, но организованных единомышленников (некоей особой «группы») у него не было.
Итак, большевики захватили «командные высоты» в двух столицах. Что дальше? Осуществление ленинского плана, изложенного в классической работе «Государство и революция»? По большому счету, они полагали именно так, хотя и понимали, что без корректив «по ходу действия» не обойтись. Но после октябрьской ночи несколько недель у них времени на раздумья не было. Более суетливых дней, вероятно, в истории ХХ века и быть не могло.
Многие большевики (не самые политически грамотные) в те часы уже считали, что судьба страны решена надолго, что они схватили Бога за бороду. С первых дней Февральской революции многие политические силы делали ставку на будущее Учредительное собрание, которое определит судьбу России. Кстати, требование созыва Учредительного собрания содержалось уже в программе II съезда РСДРП в 1903 году… Идея была не просто не нова, но, как казалось, органически присуща любому революционному движению. Однако, захватив власть, большевики не стали отменять выборы в этот представительный орган, но Ленин уже относился к нему с презрением. Ему было достаточно полномочий на власть, которые дал народным комиссарам съезд Советов. При этом Старик прекрасно понимал, что такое отношение к природе власти вызовет раздражение сотен видных партийцев — конечно, не только большевиков. Понимал, что предстоят бои — и, быть может, не только словесные. Шел на них сознательно.
Иногда приходится читать, что споры 1917 года довели Ленина до нервного истощения, чуть ли не поставили его на грань жизни и смерти. Действительно, отстаивая свое мнение, он впадал в ярость, не жалел ни себя, ни оппонентов, ни союзников. Но иначе он и существовать не мог. Беречь нервы — это не ленинская тактика, в любой ситуации. В спорах Старик, безусловно, порой разочаровывался в тех, кто думал иначе, нежели он. В экстремальной ситуации он скорее приумножал силы, чем истощался. Правда, с каждым месяцем 1917 года все чаще взывал к партийной дисциплине, опираясь на те или иные коллективные решения, которые ему с великими трудами удавалось продавливать. И это действовало даже на таких ершистых большевиков, как Рыков, который с юности любил во всем разбираться самостоятельно, не доверяя до конца ни священникам, ни книгам, ни учителям, ни даже старым партийцам. Он и к самому Марксу относился не как к иконе — впрочем, как и Ленин.