Тысяча благодарностей, Дживс
Шрифт:
Поразительно, что я находился в глубоком раздумье не первый раз за день. Это говорит только о том, как сильно изменилась жизнь. Полагаю, в прежние времена я погружался в размышления не чаще, чем раз в месяц.
ГЛАВА 7
Само собой, мне угодил в самое сердце рассказ пожилой родственницы о бедственном положении Таппи. Кто-то скажет, что человек, способный отвести в сторону последнее кольцо, когда вы лезете на спор на другой конец бассейна "Клуба шалопаев", не стоит сочувствия, но, повторяю, старая обида давно прошла, и сейчас мне было больно за Таппи. Ведь идея прародительницы
То, что Таппи еле сводит концы с концами, было для меня открытием. Ведь если когда-нибудь и задумаешься о материальном положении близкого знакомого, то скорее всего решишь, что у него все благополучно. Мне и в голову не приходило, что Таппи может ощущать острый дефицит дублонов, и теперь я понимал, что мешает собрать духовных лиц во главе с епископом и приступить к церемонии. Вероятно, дядя Том взял бы на себя все расходы, получи он на это "добро": денег у него хоть лопатой греби, - но Таппи - человек гордый, и он не захотел бы одалживаться перед тестем. Конечно, ему не следовало связывать Анджелу обещанием верности, раз у него дела в таком расстройстве, но что поделать с любовью. Она все побеждает, как сказал поэт.
Подумав минут пять о Таппи, я переключился на размышления об Анджеле. к которой всегда питал родственные чувства. Милая молоденькая глупышка, у которой есть все, чтобы стать хорошей женой, но беда в том, что нельзя стать хорошей женой, если у твоего избранника нет денег, чтобы жениться на тебе. По сути дела, тебе остается только слоняться из угла в угол, барабанить пальцами по столу и надеяться на лучшее. Жизнь превращается в томительное ожидание, и как должен быть печален удел Анджелы, думал я: горевать дни напролет и орошать подушку слезами.
Размышляя о чем-нибудь, я всегда закрываю лицо руками, потому что это помогает сконцентрировать мысль и отвлечься от всего постороннего. Я поступил так и сейчас и уже вовсю размышлял, когда мое уединение было мистическим образом нарушено. Я ощутил, если хотите, чье-то незримое присутствие и не ошибся. Убрав руки от лица и подняв глаза, я увидел перед собой Мадлен Бассет.
Я был потрясен. Не скажу, что мне хотелось ее видеть меньше, чем кого бы то ни было: само собой, черный список возглавлял Спод, за ним с небольшим отрывом шел Л. П. Ранкл, - но я охотно уклонился бы от общения с ней. Тем не менее, увидев ее, я вежливо поднялся, и, полагаю, ничто в моем поведении не давало поводов думать, что я обуреваем желанием швырнуть в нее кирпичом: я ведь вообще человек сдержанный. Однако за внешним спокойствием скрывалась тревога, которая всегда овладевает мной, когда мы встречаемся.
Ошибочно полагая, что я безнадежно в нее влюблен и чахну в разлуке, эта Бассет, когда наши дорожки пересекаются, не упускает случая взглянуть на меня с жалостливой нежностью, и именно такой взгляд я сейчас на себе почувствовал. В нем было столько жалостливости, что, лишь напомнив себе о ее крепком союзе со Сподом, я смог сохранить самообладание и присутствие духа. Пока она была помолвлена с Гасси Финк-Ноттлом, всегда существовала опасность, что она еще передумает; Гасси - чудаковатый очкарик,
Насмотревшись на меня, она заговорила медоточивым голосом:
– О Берти, как я рада вас видеть. Как поживаете?
– Хорошо. А как ваши дела?
– Хорошо.
– Приятно слышать. А как ваш папа?
– Хорошо.
Ее слова огорчили меня. Мои отношения с сэром Уоткином Бассетом были таковы, что я скорее порадовался бы, узнав, что он заразился бубонной чумой и дни его сочтены.
– Слышал о вашем приезде, - сказал я.
– Да, я здесь гощу.
– Слышал об этом. Хорошо выглядите.
– О, у меня все очень-очень хорошо, и я так счастлива.
– Рад за вас.
– Просыпаясь каждое утро, я начинаю новый день с мыслью, что такого хорошего дня еще никогда не было. Сегодня перед завтраком я танцевала на лужайке, а потом пошла по саду, чтобы пожелать цветочкам доброго утра. На одной клумбе спала прелестная черная кошечка. Я взяла ее на руки и стала танцевать.
Я ничего не сказал Мадлен, но она вела себя крайне бестактно. Чего Огастус - так зовут кота, о котором она говорила - терпеть не может, так это когда нарушают его сон. Должно быть, он вовсю чертыхался, но спросонья был не в голосе, и она подумала, что он мурлычет.
Она замолчала, видимо, ожидая моей реакции на рассказ о ее дурачествах, поэтому я сказал:
– Эйфория.
– Эй - что?
– Дживс говорит, что так называется это состояние.
– А, тогда понятно. Я называю это состояние просто - счастье, счастье, счастье.
Сказав это, она вздрогнула, затряслась и поднесла руку к лицу, как будто проходила кинопробу и ей велели показать угрызения совести.
– Ах, Берти!
– Да-да?
– Простите меня.
– А?
– Так нечутко с моей стороны рассказывать вам о своем счастье. Я должна была помнить, что вам-то совсем несладко. Войдя, я увидела, что ваше лицо перекошено от боли, и вы представить себе не можете, как для меня огорчительно быть причиной ваших страданий. Жизнь ведь нелегкая штука?
– Не слишком.
– Даже тяжелая.
– Местами.
– Нельзя терять мужество.
– Вроде того.
– Не падайте духом. Кто знает? Может, ваше счастье где-то ждет вас. Однажды вы встретите ту, чья любовь заставит вас забыть о вашей любви ко мне. Нет, вы не совсем забудете. Я навсегда останусь сладостным воспоминанием, которое будет жить в вашей душе и являться вам нежным и хрупким видением в часы заката летними вечерами, когда пташки поют свои прелестные песенки, отходя ко сну.
– Это было бы на вас похоже, - сказал я, потому что промолчать было бы невежливо.
– Вы, кажется, промокли, - добавил я, меняя тему.
– Гуляли под дождем?
– Он только моросил, и потом, я не боюсь дождя. Я желала цветочкам доброй ночи.
– Вы им и доброй ночи желаете?
– А как же. Иначе бедняжечки обиделись бы.
– Хорошо, что вы вернулись в дом. А то, чего доброго, наживете прострел.
– Я вернулась не из-за этого. Я увидела вас в окне и решила задать вам один вопрос. Очень-очень серьезный.