Уцелевший
Шрифт:
Мы думали, что все это обучение делает нас умными.
Но единственная его цель была сделать нас глупыми.
Изучая все эти мелочи, у нас никогда не было времени, чтобы думать. Никто из нас никогда не задумывался, что значит всю жизнь убирать за каким-то незнакомцем. Весь день мыть посуду. Кормить чьих-то детей. Стричь газон. Весь день. Красить дома. Год за годом. Гладить простыни.
Во веки веков.
Работать без конца.
Все мы были так озабочены сдачей тестов, что никогда не думали, что будет после ночи крещения.
Все мы
Мыть посуду, вечно.
Полировать серебро, вечно.
Стричь газон.
Повтор.
В ночь перед крещением мой брат Адам отвел меня на заднее крыльцо нашего семейного дома и сделал мне стрижку. В любой другой семье церковного семейного округа, где был семнадцатилетний сын, ему делали точно такую же стрижку.
В порочном внешнем мире это называют стандартизацией.
Брат сказал мне не улыбаться, стоять прямо и отвечать на любые вопросы отчетливо.
Во внешнем мире это называется маркетингом.
Моя мать собирала в сумку вещи, которые я должен был взять с собой. В ту ночь мы все лишь притворялись, что спали.
В порочном внешнем мире, сказал мне брат, были грехи, которые церковь не знала, как запретить. Я не мог ждать.
Следующей ночью было наше крещение, и мы делали все, чего и ожидали. И ничего больше. Как раз тогда, когда ты уже готов отрубить свой мизинец и мизинец своего соседа, ничего не происходило. После того, как тебя осматривали, ощупывали, взвешивали и экзаменовали по Библии и домоводству, тебе говорили одеваться.
Ты брал сумку с вещами и шел от дома собраний в грузовик, который ждал снаружи.
Грузовик уезжал в порочный внешний мир, в ночь, и никто, кого ты знал, больше тебя не увидит.
Ты никогда не знал, насколько высоко тебя оценили.
Даже если бы ты знал, что отлично справился, эта радость не продлилась бы долго.
Тебя ждало назначение на работу.
И не дай Бог тебе когда-нибудь станет скучно и ты захочешь большего.
В соответствии с церковной доктриной, всю оставшуюся жизнь ты будешь делать одну и ту же работу. То же одиночество. Ничто не меняется. Изо дня в день. Это был успех. Вот какой был приз.
Стричь газон.
И стричь газон.
И стричь газон.
Повтор.
33
В автобусе, на пути к нашей третьей встрече, Фертилити и я сидим перед каким-то парнем и подслушиваем шутку.
Температура — двадцать семь, тридцать два градуса, слишком жарко для июня где бы то ни было, окна автобуса открыты, и от выхлопных газов я чувствую себя немножко дурно. Виниловые сиденья такие горячие, как в Аду. Это Фертилити предложила поехать в центр на автобусе. В тот день она сказала мне: В центр. Сейчас полдень, поэтому только безработные, и те, кто работает ночью, и сумасшедшие с Синдромом Тауретта едут куда-либо.
Это наша
Кто сидит сзади нас, я не могу даже представить. Непримечательный вид, просто парень в рубашке. Светлые волосы. Если бы вы надавили на меня, то я сказал бы: урод. Я не помню. Автобус ходит мимо мавзолея каждые пятнадцать минут, и мы только что сели. Мы встретились возле Склепа 678, как и всегда.
Я помню эту шутку. Это старая шутка. За окнами автобуса проносятся городские дома, машины, припаркованные вдоль тротуара, заборы, обозначающие границы владений, и шутник наклоняет голову в нашу с Фертилити сторону и шепчет. «Что труднее, чем провести верблюда через игольное ушко?»
Все эти шутки уже в прошлом. Не важно, насколько они смешные, но их нигде не слышно.
Ни Фертилити, ни я ничего не отвечаем.
А шутник шепчет: «Застраховать жизнь члена Правоверческой церкви».
Правда в том, что никто не смеялся над этими шутками, кроме меня, а я смеялся лишь для того, чтобы выглядеть правдоподобно. Я смеялся, чтобы не выглядеть неправдоподобно. Главное, о чем я беспокоюсь, когда выхожу на улицу — это чтобы люди не подумали, что я уцелевший. От церковного костюма я избавился много лет назад. Не дай Бог я буду выглядеть так же, как один из тех сумасшедших идиотов на Среднем Западе, которые убили себя, потому что их Бог позвал их домой.
Моя мать, мой отец, мой брат Адам, мои сестры, другие мои братья, все они мертвы и закопаны в землю, а я жив и смеюсь над ними. Я все еще должен жить в этом мире и общаться с людьми.
Поэтому я смеюсь.
Я смеюсь, потому что я должен делать что-то, производить какой-то шум, кричать, вопить, плакать, клясться, стонать. Это все просто разные пути выхода чувств.
Сегодня утром эти шутки повсюду, и приходится делать что-то, чтобы не начать плакать. Никто не смеется громче меня.
Шутник шепчет: «Почему Правоверец перешел через дорогу?»
Может, он даже говорит не с Фертилити и не со мной.
«Потому что не нашлось ни одной машины, которая бы сшибла его».
Позади всех нас — рев автобуса, толкаемого вперед по дороге двигателем, расположенным сзади и выпускающим дым отвратительного цвета.
Все эти шутки сегодня из-за газеты. Оттуда, где я сижу, я могу видеть заголовок ниже сгиба на титульных листах газет у пяти людей, закрывшихся сегодняшним утренним номером. Он гласит:
«Уцелевших Членов Культа Все Меньше»
В статье говорится, что близится к концу трагедия массового самоубийства членов Правоверческой церкви, начавшаяся десять лет назад. В статье говорится о последних выживших членах Правоверческой церкви, культа, базировавшегося в центре Небраски и совершившего самоубийство перед лицом расследования ФБР и всеобщего внимания. Короче, газета сообщает, что известно лишь шесть все еще живых членов церкви. Имена не называются, но я должен быть одним из последней половины дюжины.