Удар молнии
Шрифт:
Она понимала, что что-то произошло. Утром Алекс ушла не с чемоданом, а с маленькой дорожной сумкой, и это Кармен тоже отметила.
В восемь часов вечера Сэм переоделся в джинсы. Ему не хотелось ехать в больницу. Он знал, что сделать это необходимо, но внезапно понял, что не хочет видеть Алекс. Она будет сонная, слабая, возможно, страдающая от боли, хотя врач и говорил, что проточные опухоли менее болезненны.
Если они отрезали ей всю грудь, то это, должно быть, очень больно. Мысль о том, что придется смотреть в глаза изуродованной жены, доводила
Или чувствует?
Сэм вошел в больницу в сумрачном настроении. Поднявшись в унылую палату, он, к своему разочарованию, обнаружил, что Алекс уже проснулась. Она лежала на кровати, рядом стояла капельница, и пожилая сиделка рядом с ней читала журнал при свете лампы. Алекс тихо плакала и смотрела в потолок. Сэм не мог понять, почему она плачет: потому, что ей больно, или потому, что она уже все знает, — а спросить ее об этом он не решался.
Сиделка встретила его вопросительным взглядом, и Алекс объяснила, что это ее муж. Женщина кивнула и тихо вышла из палаты вместе со своим журналом, сказав, что будет в коридоре.
Сэм осторожно подошел к кровати и посмотрел на свою жену. Она была не менее красива, чем прежде, но усталое лицо ее заливала мертвенная бледность. Когда родилась Аннабел, Алекс выглядела примерно так же, за исключением того, что тогда глаза ее светились от счастья. Взяв ее правую руку в свою, Сэм заметил, что левый бок и грудь у нее крепко забинтованы.
— Здравствуй, моя девочка, ну как ты? — Сэм явно чувствовал себя не в своей тарелке, а Алекс и не пыталась скрыть слез. В глазах ее был немой упрек.
— Где ты был, когда я проснулась?
Неужели она уже долго лежит здесь в полном одиночестве? Ведь она должна была проснуться не раньше семи.
— Врач сказал, что ты придешь в себя только поздно вечером. А я решил побыть с Аннабел и подумал, что тебе бы хотелось именно этого.
В какой-то степени это было правдой, но на самом деле он просто не хотел возвращаться сюда. И Алекс это понимала.
— Я здесь с четырех часов. Где ты был? — Страдания сделали ее безжалостной.
— Я был на работе, а потом поехал к Аннабел. Я уложил ее, а потом поехал сюда. — Он произнес эти слова таким невинным и легким тоном, как будто он не мог появиться в больнице ни на минуту раньше.
— Почему ты мне не позвонил?
— Я думал, что ты спишь, — нервно ответил он.
Алекс посмотрела на мужа, и шлюзы открылись. Она плакала так, как будто никогда не сможет остановиться. Питер Герман зашел к ней после того, как она проснулась, и рассказал ей все про опухоль, про мастэктомию, про риск и опасность, про лимфатические узлы, которые он тоже частично удалил, про свои надежды на то, что, поскольку края опухоли были чистыми, можно было надеяться на ее локальный характер, про то, что через четыре недели начнется курс химиотерапии. Алекс подумала, что жизнь ее кончена. Потеряв грудь, она все еще могла потерять жизнь. Сейчас ее изуродовали, а в течение последующего полугода она будет ощущать себя безнадежно
Сэм даже не сидел рядом с ней, когда она пришла в себя. Он не присутствовал при ее разговоре с доктором, когда он сообщал ей эти чудовищные новости. Герман не захотел ждать с этим разговором, не захотел, чтобы она беспокоилась и задавала себе вопросы, чтобы сама обнаружила, что осталась без груди, или услышала это от медсестер. Он принадлежал к тем врачам, которые предпочитают говорить своим пациентам всю правду, что он и сделал. Алекс казалось, что он ее просто убил.
А Сэм никак не помог ей и не поддержал ее.
— Я осталась с одной грудью, — продолжала она говорить сквозь слезы, — у меня рак…
Сэм молча слушал ее, держа в объятиях, и тоже плакал. Он чувствовал, что не в силах справиться со всем этим.
— Мне так жаль… но все будет хорошо. Герман говорит, что удалил очаг.
— Но он не знает этого точно, — всхлипнула Алекс. — И потом, мне скорее всего придется пройти курс химиотерапии.
Я не хочу этого. Я хочу умереть.
— Ты не умрешь, — резко ответил Сэм. — Даже и не заикайся об этом.
— Почему? Интересно, что ты почувствуешь, когда посмотришь на мое тело?
— Мне станет очень горько, — честно сказал он, заставив ее заплакать еще сильнее. — Мне очень тебя жаль.
Это прозвучало так, как будто это была не его проблема, а, только ее. Сэму действительно было очень жаль свою жену, но он не хотел делить с ней этот груз. Когда его мать заболела раком, его отца это в конце концов свело в могилу. Нет, с ним этого не произойдет. В его сознании эти две смерти были связаны, и сейчас он боролся за собственное выживание.
— Ты больше никогда меня не захочешь, — вздохнула Алекс. Она сейчас была озабочена менее важными проблемами, чем он.
— Не говори глупостей. А как же «голубые» дни? — Сэму хотелось заставить ее улыбнуться, но ей стало только хуже, и она посмотрела на него с болью в глазах.
— Никаких «голубых» дней больше не будет. После химии я могу стать бесплодной. Чтобы не было рецидивов, мне нельзя беременеть в течение пяти лет. А через пять лет я буду слишком стара для того, чтобы иметь ребенка.
— Перестань видеть все в таком мрачном свете. Лучше попытайся расслабиться и увидеть в этом положительные стороны, — сказал Сэм, имитируя оптимизм, которого вовсе не испытывал. Но провести Алекс было нельзя.
— Какие положительные стороны? Ты что, с ума сошел?
— Герман говорит, что удаление груди может означать спасение твоей жизни. Это чертовски важно, — твердо сказал Сэм.
— А что бы ты, интересно, почувствовал, если бы потерял одно из своих яичек?
— Это было бы ужасно, так же как и то, что произошло с тобой. Я, как и ты, не хотел бы терять кусок своего тела. Но мы должны учиться видеть в этом хорошее.