Уильям Шекспир. Гений и его эпоха
Шрифт:
Сексуальные прелюбодеяния такого рода находились в ведении церковного суда, и в июле 1613 года Сьюзен выиграла дело против Лейна, которого осудил за клевету консисторский суд в Вустерском кафедральном соборе (она унаследовала от отца готовность искать защиты закона). Лейн явился в суд и был наказан отлучением от церкви за клевету на честь госпожи. Невиновность Сьюзен получила отмщение: ее имя Сьюзен (Сусанна) оказалось пророческим.
Сьюзен была яркой, сообразительной, образованной, ее уважали в городке. Ее сестра Джудит производит впечатление глупой, а также и неудачливой: самое худшее из всех проклятий, которыми судьба награждает при крещении. Почти точно доказано, что она не умела ни читать, ни писать: кресты, которые она нацарапала на двух свидетельских показаниях в 1611 году, не указывают в ее случае на простое нежелание возиться с подписью. Сьюзен расписывалась всегда с уверенной вычурностью; почему же ее младшая сестра, в конце концов, дочь великого образованного человека, не делала так же? Только потому, что не
Печальная история ее замужества прояснится позднее, поскольку она началась всего за десять недель до смерти ее отца. Итак, удалившись от дел, Шекспир видел Джудит весь день, и каждый день в течение нескольких лет, и считал это само собой разумеющимся. К Сьюзен он относился иначе. Она навещала своих родителей только тогда, когда у нее появлялась свободная минутка, ее время было занято собственной дочерью и обязанностями деловой жены врача. Когда она приходила пообедать или просто забегала на часок поболтать, то, должно быть, была одета с иголочки, новая прическа восхитительна, маленькая дочка избалована и обласкана. Джудит, находившаяся в доме почти на положении прислуги («Принеси еще вина, девочка, мадеры с Канарских островов, а не той дряни от Квинси»), в душе негодовала и, возможно, иногда плакала перед сном. Это была не жизнь для молодой женщины брачного возраста.
Уилл, дедушка, души не чаял в маленькой Элизабет, родившейся в 1608 году, но по мере того как проходили годы и Сьюзен не производила на свет других детей, а перспектива выдать замуж Джудит становилась все более маловероятной, он, должно быть, все чаще задумывался над тем, что на его семье лежит проклятие: родовое имя, Шекспир, похоже, было обречено на вымирание, и не только имя, но под любым другим именем продолжение рода по мужской линии. Судьба и без того уготовила ему бессмертие, и чересчур щедрым подарком для него была бы еще и передача по наследству своего генетического фонда: судьба, как и образованный Лондон, еще не понимала, насколько велик был Шекспир. Для Уилла мужская линия семьи была важнее, чем мужская работа. Что касается его работы, то судьба выполнила свою работу, дав ему возможность заявить о величии рода. Все остальное должно было остаться в безвестности.
Если посмотреть на хронику семьи Шекспира между 1607-м и 1613 годом, можно понять истоки суеверия Уилла. Мэри Шекспир умерла в сентябре 1608 года, пережив, таким образом, своего мужа ровно на семь лет. Но в декабре 1607 года в Лондоне умер Эдмунд Шекспир, в возрасте всего двадцати семи лет. Актер, как и его брат, но не член королевской труппы (хотя мог им быть, Уилл пользовался достаточным влиянием), он был похоронен на актерском участке при церкви, которая сейчас является кафедральным собором в Саутуорке. Он не был женат, но, кажется, имел незаконного сына. Гилберт умер в феврале 1612 года — сорока пяти лет, неженатым; Ричард — в феврале следующего года — тридцати восьми лет, вновь неженатым. Запись удивительная для тех брачных дней.
С тех пор как Уилл поселился на землях «Нового места», наблюдая за ростом тутового дерева, у него появилось много времени для размышлений. Уходили в небытие люди и вещи, и каждому предстояло научиться великому дару смирения. Этому помогало чтение некоторых авторов, если они не философствовали слишком скучно или благочестиво. Уилл, будучи дворянином, имел, должно быть, библиотеку, но он не собирался пополнять ее философскими сочинениями Боэция и размышлениями богословов. Его экземпляры Плутарха в переводе Норда и «Хроник» Холиншеда были изъяты: он больше не хотел черпать нравственные уроки из истории. Чаще всего он читал изречения Мишеля де Монтеня в переводе Джона Флорио, дополненные и опубликованные в 1603-м, в год великих перемен: короткие, они как раз подходили, чтобы провести часок за книгой; годились для этой цели и более лаконичные записи Фрэнсиса Бэкона. Были поэты, которых он перечитывал: великий Эдмунд Спенсер, например, но «Царица фей» была как-то скучна и, казалось, имела дело с миром давно умершим. Джона Донна он читал с интересом: в его стихах были страсть и интеллектуальная изощренность, эти качества трогали Уилла до глубины души. Правда, Уилл мог читать его только в рукописи; когда они еще дождутся публикации? Некоторые из поэтов прошлых лет, вроде Чосера и Гауэра, писали на странном английском, но их истории были хороши. В «Исповеди влюбленного» Гауэра он прочитал историю, которая, вероятно, идеально подошла бы для сцены, — «Аполлоний из Тира». «Аполлоний» звучал слишком похоже на Полония: имя надо было бы изменить. Хоть он и удалился на покой в Стратфорд, но, очевидно, не расстался окончательно с театром. Слишком многие истории
Глава 19
ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ
Вернемся все же в лондонский театр…
После отъезда Шекспира, естественно, возник вопрос, кто будет властвовать на сцене. Талант Бена Джонсона, наконец, полностью раскрылся, в нем видели истинного наследника Марло. В ранних комедиях его лирическое дарование находилось под спудом, в пьесах для придворного театра масок оно проявляется блестками безыскусного очарования. Теперь, в «Вольпоне» в 1606 году и в «Алхимике» в 1610 году, он сумел воссоздать величественность Марло в сатирах, действие которых не ограничивается современным Лондоном и в которых он выводит на сцену расцвеченные яркими красками, всегда злободневные образы мошенников и неувядающие образы простаков. Вольпона, старый лис из Венеции, притворяется, что он богат и в то же время находится при смерти. Его богатство состоит только из даров, которые он получает от людей, надеющихся стать его наследниками. Вот какую речь произносит этот «умирающий» на смертном одре:
Теряешь, Челия моя? Нашла ты, вместо подлого супруга, Достойного любовника, — владей В тайне и радости. Смотри — ты здесь Царица и не только в упованьи, Чем всех кормлю, — на троне и в венце. Вот шнур жемчужин; каждая восточней Уборов славной королевы Нила: Пей, растворя. Смотри сюда — карбункул, Который ослепит глаза Сан-Марко; Алмаз, достойный Лоллы Паулины, Когда предстала, как звезда, в камнях, Из них же каждый — стоимость провинций: Надень, носи, теряй. У нас довольно Вернуть и их, и все, что видишь здесь [63] .63
Перевод И. Аксенова.
Обстоятельства, предшествующие этой сцене, омерзительны, так как муж Челии передал свою жену Вольпоне во временное пользование, но, слушая эти поэтические строки, забываешь о них. Точно так же делал и Марло: он вкладывал великолепные лирические строки в уста, которые не достойны их, но негодяи Марло были великими грешниками, титанами зла, в то время как герои Бена — просто люди с низменными наклонностями. Как сэр Эпикур Маммон в «Алхимике», который мечтает превратить в золото все, что можно, и вести барочную жизнь сибарита, потакая своим желаниям:
Последний грум мой будет кушать семгу, Фазанов, куропаток и миног. Что до меня, то я предпочитаю Салат из нитей рыбы — усача, Грибы на масле и к поре закланья Отекшие и сальные сосцы Свиньи, с приправой. Для поднятья кухни Я повару скажу: «Вот деньги. Трать», — И — с Богом. — Жалую тебе дворянство [64] .Наше восхищение зрелым искусством Джонсона всегда сдерживается ощущением никчемности его героев: их нравственной недостаточности, их неадекватности на звание героев серьезной литературы. Все вышесказанное еще в большей степени приложимо к творениям Марло, но абсурдно говорить о Тамерлане или Варавве как о никчемных или морально несостоятельных героях. Они пребывают на столь высоком уровне злодейства, что для их осуждения требуются доводы теологов, а не отдельного моралиста. Величественные термины абсолютного добра и зла, похоже, исчезают из английской драмы. Хотя Бен покажет ад в пьесе «Черт глуп, как осел», но по своей тональности она напоминает просто собрание анекдотов, рассказанных в курилке. Дни «Доктора Фауста» миновали.
64
Перевод Б. Пастернака.
Зла достаточно в трагедиях Джона Уэбстера, чей «Белый дьявол» (1608) и «Герцогиня Амальфи» (1614) приближаются — по языку, по крайней мере, — к лучшим трагедиям Шекспира (продолжением которых, однако, они являются). Вот один из примеров:
О сумрачный мир! В какой тьме, В каком глубоком колодце мрака Живет слабое и боязливое человечество!.. Их жизнь — сплошной туман заблуждения, Их смерть — отвратительная буря ужаса.Вот строки из «Белого дьявола»: