В чужой голове
Шрифт:
Вернулся к фотографии директора. Павел Викторович Симонов: стаж работы двадцать лет, добрая и располагающая улыбка, слегка прищуренные глаза, полное лицо – добрый дядюшка. На коллективных фотографиях – в центре, с той же улыбкой, руки – на плечах детей или взрослых.
Просматривая снимки, нашел один, где Павел Викторович стоял с Лизой. На девочке – черная юбка, белая блузка, волосы аккуратно собраны в хвост. Она держит в руке грамоту и пожимает руку директору. Они стояли лицом к камере. Улыбка директора была все такой же, видимо, уже отрепетировано-доброй. А вот девочка была с румянцем
Я решил поискать другие такие парные снимки. Их оказалось достаточно много, но только на фотографиях с Лизой левая рука Симонова была скрыта от камеры, и у девочки всегда была эта странная недо-улыбка.
Чем больше я смотрел на эти снимки, тем сильнее мне казалось, что что-то не так. Наверное, это из-за дневника Владимира и квартиры М.: женские вещи вполне могли бы принадлежать Лизе. Надо было поспрашивать его еще.
Я хотел еще раз пробежаться по ссылкам в поисковике, но зазвенел будильник – девять часов – так что решил сделать это в дороге.
На улице было сыро и туманно, зябко. Затянул потуже шарф и поспешил к метро. В полупустом вагоне было уютно: свет ламп не раздражал глаза, легкие покачивания убаюкивали. Ехать предстояло полчаса, так что можно было еще раз все просмотреть. Я открыл сохраненную вкладку на смартфоне и начал читать.
***
Сухой и горький дым заползает в рот и нос.
Я стою перед зеркалом и оправляю задравшуюся юбку. Мама говорила, что юбка должна быть на два пальца выше колена, но папочка любит, когда она ниже колена. Он любит клеш. Он говорит, что я – хорошая, потому что не задаю вопросы. Я – хорошая.
Дым скользит по открытым плечам. С улицы доносятся детские крики и веселый смех. Пальцы утопают в новом мягком ковре. Я стою на коленях и жду, когда разрешат подняться.
Мне холодно. Полина попросила мою кофту, но ее подарил папочка. Он разозлится, если я отдам ее. Но Поля – моя единственная подруга. Надеюсь, папочка не узнает.
Дым скользит по ногам и забирается в кеды. Мама привезла их из рейса. Папочка хотел подарить мне босоножки, но тогда это заметила бы мама, а он не хочет, чтобы кто-то знал о нас.
Помогите.
В комнате пахнет жасмином и свежескошенной травой. Миша столько всего знает и побывал, кажется, везде не планете: и в Токио, и в Сеуле, и в Вегасе. А я даже из города не выезжала ни разу. Миша обещал, что свозит меня куда-нибудь, когда я закончу школу.
Обменялась с Полей кофтами: мама все равно не заметит ничего, ее бабушка тоже. Наверное, она только рада, что мы так сильно дружим. Папочка сказал, что я должна зайти к нему после уроков, но вместо меня пошла Поля.
Пожалуйста, помогите мне.
Дым клубится по полу, ветер заставляет занавески танцевать вместе с музыкой ветра на окне. Я стою перед зеркалом в белой юбке-клеш ниже колена и рубашке с бантиком. Босые ноги утопают в мягком ковре. Он новый.
В зеркале отражаются занавеска, шкаф, стол и диван.
Я стою перед зеркалом, но в нем отражается Полина.
Помогите.
Пожалуйста, помогите мне.
***
Я вздрогнул, поежился и открыл
Проморгавшись, я еще раз огляделся: народу прибавилось, но все сидели тихо, сонно. Во рту был неприятный горький привкус дыма. Сон был странным, напрягающим. Надо было меньше сериалов смотреть, чтобы подобная чушь в голову не лезла. М., конечно, флиртовал с девочками, заглядывался на них, но он же не совсем идиот, чтобы лезть к несовершеннолетним. Да и что еще за «папочка»? Кошмар.
Вспомнить как заснул не получилось – стоило меньше таблеток пить. Ладони сильно чесались, словно под кожей что-то двигалось. Алекса все еще не было. Скоро надо было выходить, идти минут двадцать пешком и решить за это время, под каким предлогом общаться с директором. «Папочка», надо же.
Глава 14
Территория лицея была огорожена забором, скорее всего не новым, но за его состоянием следили и чистили так, что прутья блестели. Само здание тоже выглядело очень хорошо: четырехэтажное, со стенами цвета красного кирпича, лестницей перед крыльцом, чистой заасфальтированной дорогой и газоном. По данным с сайта на территории лицея также располагались теплица и футбольный корт, но их не было видно со стороны центрального входа. Въезд для машин слева, справа – маленькая площадка с брусьями и качелями, аккуратная, словно игрушечная. Все казалось вычищенным до блеска, искусственным, странным. Ветер постепенно усиливался и я, попытавшись приподнять воротник куртки, поспешил войти в здание.
Меня сразу же остановил охранник, потребовал документы. Подумав, что не стоит светить своим удостоверением, я протянул паспорт, представился и сказал, что хочу записать брата. Мужчина нахмурился, глянул в разворот с фотографией, вернул документ и отправил к завучу в 215 кабинет.
Видимо, я пришел во время урока, так как в коридорах не было никого, кроме уборщиц, по одной на первом и втором этажах тихих и словно безликих: они, одетые в одинаковую синюю униформу, со спокойным, равнодушным лицом бесшумно мыли пол, даже тряпку умудрялись отжимать без единого звука. Тишину нарушал странный треск и приглушенные голоса учителей в кабинетах. Я поежился и, стараясь стать как можно незаметнее, максимально тихо и быстро пошел к нужному кабинету.
Дверь была приоткрыта, из-за нее доносился звук печати документов. Постучал три раза. Вошел.
За столом сидела худая женщина с будто высушенным лицом и бледными губами. Она посмотрела на меня, поправила очки и нахмурилась.
– Молодой человек, вы не в гости пришли, чтобы ожидать, что я встану и открою вам дверь, услышав ваш стук, – я хотел извиниться, но женщина не дала и рта раскрыть. – Закройте дверь. Проходите, садитесь.
– Прошу прощения, – склонил голову, извиняясь, и встал максимально прямо: такие учителя всегда вызывали во мне желание слиться с каким-нибудь шкафом или табуретом. Можно с полом. Складка между бровей стала глубже. Я тихо и быстро закрыл дверь, сел.