В свете старого софита
Шрифт:
Крыша усеяна чердачными окошками и печными трубами, как грибами… То-то было когда-то работы у трубочистов!…
Крыша была выгоревшего красного цвета, такого потёртого дождями цвета, как старый, рабочий цирковой ковёр… Жаль, что не черепичная. Но по черепичной невозможно было бы бегать. А по этой – пожалуйста!
Ещё на крышу выходили широкие окна многочисленных мансард. Это были мастерские художников. В этом легко было убедиться, заглянув в любое из них. Многие были распахнуты настежь… Но – странно – ни один художник за мольбертом обнаружен не был. Все ушли по каким-то делам. Или в этот обеденный час где-то в недрах своих мансард готовили себе нехитрую художественную трапезу.
Так что на крыше гуляли только мы с Танюшкой, голуби и бабочки…
А
Обойдя всё это царство-государство, мы вернулись через узкое окошко в башню с часами.
В тёмном углу обнаружили большую стремянку. Приставили её к люку в потолке башни…
И – вот мы ещё выше! На самом верху башни! На мостике с узкими перилами. А под самым куполом башни, под её остроконечной верхушкой, венчающей этот сказочный дом, – находится… колокол! И на кромке чугунного колокола можно было разглядеть и ощупать литые чугунные буквы, оставленные тут для редких гуляющих по этой крыше. Надпись сообщала о том, что дом этот построен в 1899-1902 годах и принадлежит страховому обществу «Россия».
Маленький, безъязыкий колокол, в котором ветер свивался улиткой… Загадочный колокол, не видимый с улицы. Не видимый никому, – а только тем, кто стоит сейчас на этом узком мостике, держится за эти тонкие перила и смотрит на огромную, бескрайнюю Москву… на древний, прекрасный город… самый лучший в мире!
В следующий раз мы пришли сюда втроём, с Жан-Кристофом. Прихватив свои пантомимические костюмы. У Танюшки тоже оказалось чёрное трико. А я не забыла взять свой зонтик в заплатах, красный плащик и фотоаппарат.
И мы разыгрывали пантомимы. Разные смешные сценки. Прямо на крыше – как на сцене. А жители дома напротив – что через узкий переулок – с удивлением смотрели на нас со своих балконов и из окон…
От того похода на крышу остались фотографии, где видно, какие мы молодые и тощие, как кузнечики.
И наступило 13 июня. И мы с Жан-Кристофом решили сходить к девушке Рузе, его приятельнице. Он давно хотел нас познакомить, потому что Руза тоже пишет стихи.
Жан-Кристоф зашёл за мной после работы в Москонцерт, и мы отправились пешком в Сокольники. От моей работы это было совсем недалеко…
…Это были ещё старые Сокольники, здесь было много двухэтажных деревянных домиков. Сокольники – это город в городе. Да и вообще, Москва слеплена из множества разных городов, городков и деревенек. И в каждом московском уголке – своя атмосфера, свой аромат и свой уют…
Итак, 13 июня 1972 года. Телефона у Рузы нет, так что идём наудачу.
Во всех палисадниках очумелая сирень…
Мимо пролетают красные трамваи… красные звенящие иглы, сшивающие времена и эпохи моей жизни…
Сталкиваемся с Рузой в дверях её квартиры. Она обрадована и смущена:
– Ой, ребята, здорово, что зашли, но я спешу на лито… на литобъединение – здесь, рядом, при ЖЭКе… я обещала быть и уже опаздываю… Хотите, пойдём вместе?
– Пойдём, – сказали мы.
И пошли.
Человек средних лет, очень маленького роста сидел за большим столом. Живые, внимательные глаза и приветливая улыбка. Это был Симон Бернштейн, руководитель литературного объединения. Все к нему обращались просто «Симон», хотя он был раза в два старше всех присутствующих.
– О, заходите, заходите! – сказал он, увидев нас через распахнутые двери.
Комната была битком набита молодыми ребятами. Девушек было только две – Руза и я. Стулья стояли вплотную. Было жарко, окна были распахнуты настежь, за окнами буйствовала сирень, комната была
– Для знакомства прочтёте что-нибудь? – спросил Симон меня и Жан-Кристофа.
– Извините, я не пишу, – засмущался Жан-Кристоф, – я тут просто за компанию.
– А я прочту, – сказала я. И прочла «Сказку о паучке, остановившем время».
В королевстве за рекой, В розовых тюльпанах, Жил-да-был народ чудной, Прямо-таки странный. Мог не спать хоть сто ночей, Мог не есть неделю, Перепачкан до ушей Синей акварелью. Над страною той летал Серафим чудесный, И народ тот сочинял Лучшие из песен. Пыль с углов не выметал, Будучи возвышен, – Оттого и вся беда В королевстве вышла. Поначалу, может, зла Не желая вовсе, Там от пыли – на часах Паучок завёлся… Паучок не знал про лень, И на стрелках длинных Он уже на третий день Выплел паутину. Нужно было тряпкой снять Дерзкого оттуда! Но могли ль об этом знать Тонкие натуры? Стали стрелки – и судьбу Обвинили в этом… Позаброшены в углу Пыльные мольберты… В королевстве за рекой Отцвели тюльпаны… Там, измучены тоской, Спать ложатся рано. С горя каждый день едят. И от страшной скуки Начинают вымирать… Вот какая штука.– А можно ещё раз? – раздался громкий, весёлый голос из глубины комнаты. Бородатый парень в очках, с белозубой улыбкой смотрел на меня так, что мне стало не по себе. Об этот взгляд можно было обжечься… «Ещё раз про паучка!», – попросил он.
И я прочла про паучка ещё раз. А потом читала другие стихи – про цирк и про клоуна. Симон слушал очень внимательно, другие – тоже. Напротив меня сидел мужчина, до неприличия похожий на Пушкина. Ну, копия Пушкин! Это было смешно. Он слушал, прикрыв глаза, покачивая курчавой головой, обрамлённой пышными бакенбардами… Потом Симон говорил мне очень хорошие слова. Потом читали другие, кто – стихи, кто – прозу. «Пушкин» читал стихи «под Цветаеву». Такой вот коктейль в одном человеке! А бородатый парень в очках читал рассказ про Будду. Про перевоплощения. Любопытно… Меня этот вопрос тоже всегда волновал.
…Когда все уже расходились, бородатый парень подошёл ко мне. Он был высокий, выше меня на голову, и у него был смешной ёжик чёрных волос. От этого ёжика он казался ещё выше. Он сказал:
– Меня зовут Виктор Кротов. Я хотел бы с вами познакомиться. Можно узнать ваш телефон?
Он смотрел на меня так, как никто в жизни на меня ещё не смотрел. Тёмно-карие глаза светились и излучали волшебное, ласковое тепло… От его взгляда мне стало жарко и радостно.
«Господи, – пронеслось молнией в моей голове, – а ведь он любит меня!»