Вельяминовы. Начало пути. Книга 2
Шрифт:
Кучум злобно выругался. «Вот этому я бы не только нос и уши отрезал, но и еще кое-что. Ну, ничего, придет еще наше время, визирь. Ты вот что — отправляйся-ка сейчас на север, там Тайбохтоя отряды к нам идут, соединиться надо».
— Думаешь, они за Тобол сунутся, русские-то? — внимательно взглянул на него Карача.
В юрте было душно, пахло прогорклым бараньим жиром и дымом, и Кучум, махнув рукой, велел: «Полог откиньте, хоть подышим немного».
Он откинулся, опираясь на локоть, на засаленный ковер, и развязав пояс халата, погладил
— У него кое-что лучше было, — усмехнулся Карача блестящими от жира губами. «Жену его я тебе привез. Ну, то есть вдову, теперь уже».
Ермак поднялся на холм и посмотрел на восток. Тобол, сверкающий на солнце, отсюда казался тонкой, извилистой лентой. Тура текла под холмом, широкая, ленивая, с зеленоватой, даже на вид прохладной водой.
— Сие, — сказал Ермак, обернувшись к дружине, — Тюменский волок. Здесь дорога с юга, из Бухары, и дорога на запад, на Большой Камень, и далее — к Волге и Москве, — сливаются.
Здесь, на этом холме мы и будем ставить крепостцу. Так, — он почесал жесткую бороду, — сейчас разбиваем стан, Волк Михайло берет полста человек, топоры, и едет вона в ту рощу — Ермак показал рукой. «Завтра нам надо уже начать стены возводить, а для сего бревна нужны».
— Я, конечно, деревья валить умею, — смешливо сказал Волк, — научился, когда на дорогах грабил. Однако стены ставить, Ермак Тимофеевич, — то, как делать, — мне неведомо.
— Ну, вот изведаешь, — усмехнулся Ермак. «Припасы возьмите, и езжайте. Далее, — ты, Григорий, — сказал он мощному, высокому парню, — бери лучников хороших, отправляйтесь охотиться. Порох не тратьте, его здесь не достать нигде».
Атаман спешился и сказал остальным: «А мы с вами пока оружием займемся — надо проверить пушки и пищали затинные».
Волк подъехал к роще, и, подняв голову наверх, присвистнул: «Тут такие сосны, что с их вершин, наверное, и Москву видать».
Он поиграл топором, и, улыбнувшись, откинув со лба прядь белокурых волос, сказал: «Ну, что, ребята, сие бревна для первого города нашего в земле Сибирской!»
Деревья, треща под ударами, стали медленно клониться вниз.
Федосья, жмурясь от дыма, обнимая руками мокрые плечи, стояла на пороге юрты.
— А, привели, — Карача легко поднялся и подошел к ней. Визирь был ниже ее. Он покачался на кривых ногах и холодно сказал: «А ну на колени встала, и ползи, перед тобой хан земли Сибирской».
Девушка, уперев глаза в покрытый грязными коврами земляной пол, медленно опустилась на колени.
В центре юрты, у низкого столика, покрытого остатками трапезы, лежал полный, широкоплечий человек в развязанном халате.
Кучум посмотрел на нее темными, узкими глазами,
Федосья встала, прикрываясь волосами. Горел, трещал фонарь с бараньим жиром, и Федосья вдруг вспомнила, как ее обливали водой на дворе — ведро за ведром, под хохот собравшихся вокруг татар.
— Повернись-ка, — велел хан, осматривая ее с головы до ног. «И вправду носит, — Кучум вдруг рассмеялся и обратился к Караче: «Пробовал ты ее?».
Как везли сюда, лежал с ней, — Карача опустился на подушки. «Девка как девка, ничего особенного, только что молодая. Еще семнадцати нет ей, русские говорили».
Кучум обгрыз баранью кость и кинул за спину. «Ну ладно, ты езжай на север, как и говорили, а я ее оставлю при себе пока, потом решу, что с ней делать».
Карача поклонился и вышел из юрты.
Хан зевнул, и сказал: «Сейчас лягу с тобой, потом уберешь здесь, — он повел рукой на стол, — объедки собакам отнеси, по дороге можешь кости за нами обглодать. Спать у входа будешь, там попоны лежат».
Федосья молчала, чувствуя, как на ресницах собираются слезы.
— Ну, что застыла! — резко сказал хан. Девушка, сглотнув рыдания, легла рядом, задыхаясь от чада фонаря, что висел над ними.
В тусклом свете лицо Кучума было непроницаемым — будто маска. Он опустил руку вниз, Федосья почувствовала грубые пальцы, и закрыла глаза. «Хорошо», — пробормотал Кучум и, уложив ее на бок, сказал: «Еще мой нужник будешь чистить, русская».
Федосья приказала себе не плакать, и просто лежала, смотря в темноту юрты, чувствуя его сальные пальцы на своем теле. «Ну, все, — Кучум завязал пояс халата и рыгнул, — давай, убирайся здесь. И подмойся потом на дворе — я тебя с утра опять позову».
Девушка встала, и принялась собирать разбросанные по юрте кости. «Халат там возьми, — Кучум широко зевнул, — из старых тряпок какой-нибудь. Из юрты без платка не выходи — лицо закрывай, поняла?».
Федосья, молча, кивнула, и только когда Кучум захрапел, она, привалившись к стене юрты, опустив лицо в ладони, позволила себе несколько раз прерывисто, часто вздохнуть. «И слез уже не осталось», — горько подумала девушка, поднимаясь, накидывая на плечи грязный халат, опуская на лицо темный платок.
Михайло Волк поежился и пробормотал: «Хорошо, что я печь сложил, как раз до холодов успел». Серые тучи повисли над крепостцей, и двое дозорных — Волк и Григорий, укутавшись в армяки, следили за дорогой на восток. Здесь, на вышке, было совсем, зябко, дул резкий ветер, равнина уже укуталась в легкий, недавно выпавший снег.
— Смотри-ка, — вдруг сказал Григорий, — а ведь и вправду, город поставили. Даже церковь есть, все, как положено.
Волк поднял загрубевшие, застывшие ладони, и, улыбаясь, проговорил: «Сказал бы мне кто на Москве, еще тем летом, что вот этими руками я себе дом срублю — не поверил бы. А ты в своем Ярославле, чем занимался?»