Вне Объектива
Шрифт:
Это очень легко. Я не выгляжу ни беспризорной, ни сумасшедшей. Возможно, это самая большая хитрость в жизни: с одной стороны, я - безупречная модель, с другой - чокнутая.
Данный способ был лучше по сравнению со всем остальным, что мне пришлось пережить в конце своего выпускного года в старшей школе. Я улыбалась и принимала депрессанты, пока доктор Франсис не спросил меня, готова ли я отказаться от них. Я должна была сказать нет. Я должна была сказать всем, что у меня нет ни аппетита, ни нормального сна. Вместо этого, я вежливо улыбнулась и скрестила руки поверх дизайнерской юбки: «Я готова взять свою жизнь под контроль. Мне
Вот и причина, по которой я занялась рисованием. Доктор Франсис предложил его в лечебных целях, когда решил, что я могу прекратить принимать таблетки. Либо начать писать дневник, либо присоединиться к группе поддержки - боже, нет - или подобрать хобби, типа рисования. Доктор Франсис сказал, что оно поможет мне разобраться с эмоциями, и, естественно, оно помогает.
Последующим летом после школы я начала рисовать. Я прекратила общаться с друзьями, даже со знакомыми, я ушла от прошлой жизни, и позволила картинам в голове преобладать надо мной. Хотя этого было недостаточно. Меня это полностью не удовлетворяло, поэтому в первый же день первого курса в Колумбии, я поменяла факультет «Финансирование» на «Изобразительное искусство».
С тех пор я рисовала. У меня нет какой-то золотой середины, в голове мысли сталкиваются с друг другом, и обычно я даю работе вести меня. Каждый раз, когда я начинаю новую эскиз, сердце дико бьется, а конечности становятся легкими. Живот трепещет, и дрожь распространяется по всем венам, как наркотик.
Но затем, когда я заканчиваю, я отхожу назад, наклоняя голову, и чувствую, как ураган уносит меня в темную сторону жизни. Каждый чертов раз, когда я заканчиваю работу, я чувствую тоже самое.
— Это все, что я чувствую?
Но потом, я начинаю все заново, хватая свежий холст, и покоряю следующую вершину.
Миссис Дженкинс пришла ко мне рано, но я отмахнулась от оставшегося кофейного пирога и сказала, что все еще чувствую себя нехорошо. Я осталась в постели и пропустила утреннюю пробежку. Не сдержавшись, я все-таки прокручиваю вчерашнюю ночь в голове. Я была навеселе, когда отправилась в бар, но последние стопки просто столкнули меня с края. Как ни печально, но я помню все. Помню, что практически отдалась Джуду. Какой парень уйдет от раздетой девушки? Каждый раз, когда я об этом думаю, новая волна тошноты ударяет в меня. Он мог увидеть печаль под слоем макияжа. Поэтому он и ушел. Почему Джуд хотел побыть со мной, с человеком, который так облажался?
Наоми звонила мне ночью и несколько раз утром. Я знаю, что она скоро объявится, если я не отвечу ей на смс-ки. Мы достаточно долго были подругами, чтобы она могла понять, когда мне хреново, но по какой-то причине я хочу просто удалить файл о прошлом дне из корзины мозга. Мне стыдно, и я уверена, что придется встретиться с Джудом снова, если Наоми и Беннетт намерены на серьезные отношения. Эта мысль заставляет меня окунуть кисть глубоко в краску, которую я ранее смешала, и неаккуратно размазать ее по холсту.
Голова раскалывается надвое, но я приняла аспирин, который оставил мне Джуд. Я смакую эту боль; она направляла меня, когда я выбирала кисть, направляла,
12
Марк Ротко - американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.
Я не пришла на похороны.
Один лишь взгляд на эту картину помог мне впервые признать смерть отца где-то за пределами офиса доктора Франсиса.
Полотно Ротко в высоту было от пола до потолка, полностью закрашенное черной краской. Больше ничего не было, ни абстрактных элементов, ни лиц или форм. Только тьма, наполненная чернотой. Прожектора в музее освещали текстуру краски на полотне, то, как Ротко делал мазки кистью. Они были явными, живыми, натуральными, и они говорили с моей душой.
Я почувствовала что-то большее в тот день в холодном музее, чем за полтора года терапии.
— Открой дверь, Чарли, или я выбью ее. Я серьезно, — кричала Наоми, пока барабанила по двери. Почти семь вечера; я избегала разговора с ней почти весь день. Коротко написала ей, что в порядке, но, конечно, она догадалась.
Я мешкаю по другую сторону двери, прижимаясь щекой к холодному дереву.
— Наоми, я в порядке.
— Чарли, впусти меня, — умоляет она, ее голос словно острый нож. Я и не хотела ее огорчать, никого не хотела. Поэтому и желала, чтобы она ушла. Не хотела быть тем другом, который подавляет настроение. Это нечестно, что она всегда счастливая и пытается меня развеселить.
Секунду спустя листок бумаги скользнул под дверью, касаясь ступни. Я смотрю вниз, чтобы прочесть куриные каракули.
Наоми + Чарли = Вредные Сучки на всю жизнь (без исключений, даже в печальные дни).
Я позволяю улыбке просочиться сквозь пасмурность настроения и открываю дверь. Доктор Франсис говорил, что восстановление - это выбор счастья, позволить людям войти и принять их доброту.
— Я делаю это только ради твоего же блага, — говорю я, раскрывая скрипучую дверь, и позволяю ей войти. — Разве ты не понимаешь, что должна быть с сексуальным Беннеттом, а не рваться ко мне?
Я закрываю дверь и оглядываюсь, чтобы взглянуть на нее, но Наоми меня игнорирует. Робкая улыбка касается лица, когда она показывает мне причину вмешательства. Я прикладываю руку ко рту, пытаясь подавить эмоции. У нее есть все необходимое, потому что она потрясающая, и я люблю ее. Это так просто. Мне нужно принять любезность с ее стороны, потому что она делает это добровольно и без привязанностей.
— Обедик, — произносит она, держа в руках белую картонную коробку, — конечно же, это пицца, потому что чего бы ты еще хотела?