Возлюби соседа своего
Шрифт:
Череда магазинов и магазинчиков, закрытых в этот поздний час, образовывала галерею для прохода в соседний квартал. Нелл остановилась у темной витрины цветочного магазина, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Ей никак не удавалось понять, почему же мнение Шеа о ее друзьях так важно для нее.
Одри вышвырнет ее вон, думала Нелл. Одри придет в ярость, если я откажусь видеться с Шеа. Но я не выдержу этой пытки: еще в течение двух месяцев улыбаться ему и изображать радушие, если… — если опять позволить себе попасться на его удочку. Надо постоянно себя контролировать.
Нелл отвернулась от витрины магазина с выставленным в ней «Букетом месяца» и обреченно побрела вдоль витрин к берегу озера. Миновав торговый квартал, она сразу увидела Шеа. Он ждал ее на повороте, меряя шагами мостовую, уже мокрую от дождя. Нелл попыталась пройти мимо, но Шеа обрушился на нее и схватил за плечи:
— Я виноват перед тобой, прости. Я очень раскаиваюсь.
— Пусти меня, — она сделала попытку вырваться, хотя и не очень уверенно.
— Может быть, я позволяю себе лишнее, но я не отпущу тебя, пока ты не скажешь, что прощаешь меня. — Он тряхнул головой, и брызги дождя веером разлетелись в косом луче фонаря. — А если ты вспомнишь все хорошенько и обдумаешь, ты поймешь, что я не сделал ничего плохого.
— Нет, ты вел себя ужасно! — возразила она, но против ее воли у нее перед глазами возникли все эти лица, каждое — с глупейшим выражением; эти раскрытые от изумления рты и глаза, все как один уставившиеся на Шеа — и от ее уверенности и злости тут же не осталось камня на камне. Подавляя внезапное и дикое желание расхохотаться, она сурово добавила: — Ты был жесток… Ты… — и тут же издала короткий смешок, затем еще, и, наконец, залилась смехом, не в силах больше сдерживаться.
— Это было… как стая рыб, пускающих пузыри, правда? — со смехом спросил он.
— Да как стая гуппи, — она смахивала выступившие слезы. — Ах, Шеа, ты неисправим! — Себе она вынуждена была признаться, что втайне завидует его способности отбрасывать напыщенность в общении, фальшь и натянутость. Но она никогда не призналась бы в этом вслух.
После этой окончательно примиряющей их реплики он обнял ее так, что захрустели косточки.
— А теперь, когда ты знаешь меня с самой худшей стороны, как насчет того, чтобы приготовить мне яичницу?
Еще до того, как за ними успела захлопнуться дверь фойе, Нелл услышала отчаянный лай Марго и Рудольфа. Они бросились к Нелл, как вихрь из хвостов, носов и шерсти.
— Они скучают без меня, — растроганно сообщила Нелл, пытаясь взять их обоих на руки.
Однако собаки с равной радостью бросились к Шеа и принялись скакать вокруг него.
— Сидеть, глупые собаки! На пол! — Скомандовала Нелл, имитируя Флору. Но собаки хорошо представляли себе, с кем имеют дело, и продолжали карабкаться по ногам Шеа, нисколько не обращая внимания на ее крики.
Шеа снял их с себя, как клочья шерсти. Держа по штуке в каждой руке, как меховые эскимосские рукавицы, он произнес:
— Да они просто смеются над тобой.
Нелл потерянно пожала
— Но Флора их запросто усмирила. — Она взяла собак у Шеа.
— Что ты так цацкаешься с этими собаками?
— Это подарок от одного давнего друга, который, помнится, говорил, что жить человеку одному вредно для здоровья. — Она горестно вздохнула. — Я запру их в спальне.
Когда она вернулась, то увидела Шеа, сидящим на корточках возле холодильника и изучающим его содержимое. Он чувствовал себя вполне дома: пиджак — на спинке стула, галстук развязан, рукава рубашки закатаны.
— Яйца! — он протянул Нелл картон. — Сыр. Масло. Что еще тебе нужно для тостов?
— Английские булки, — подсказала она. — Там, наверху.
— У тебя нет ветчины или бекона? — он внимательно осмотрел полки еще раз.
— Нет.
— А желе? Как насчет виноградного желе? — Прости, но у меня только земляничный джем от Фушона.
— Сойдет. А это что: цветочная пыльца. — Он держал в руках небольшой горшочек с надписью. — Что это такое и с чем едят?
— Это витамины.
— Наверняка все запоганенное пчелиными лапками, — он брезгливо поставил горшочек на место.
— Сколько яиц? — спросила Нелл.
— Четыре, и взбей получше. А, оказывается есть пиво. Ты будешь?
— Нет, благодарю, — сказала она, разбивая четыре яйца в миску. — Здесь тарелки, здесь серебро, здесь бокалы, здесь салфетки, — она указала соответствующие дверцы и ящички.
Шеа, не потрудившись даже взглянуть, увлеченно резал булку и заправлял куски в тостер.
— Пахнет восхитительно. — Он встал у нее за спиной, вдыхая запах жареных яиц и дыша ей в затылок, так что она могла ощущать тепло его дыхания; затем придвинулся к ней поближе, касаясь губами ее уха.
Насколько по-другому все может выглядеть в иных обстоятельствах, поразила ее внезапно мысль.
— Следи за тостами — они подгорят, — сказала она нарочито озабоченно. Она сняла с плиты яичницу и выложила ее в тарелку, уже доверху наполненную тостами.
— Мне очень совестно за этот обед, — проговорил он, жуя яичницу. Жевал он медленно и методично. — Какой-то сумасшедший день, даже для меня. Ни малейшей улики в отношении похитителя картины Вермеера, а также ничего — по следам исчезнувшего Кохрэйна. Я говорил как раз перед выходом из офиса с Тексом Смитом, и он сообщил, что это «очень крутое, ну, очень крутое» дело, и «прости, старик… но пока — ни фига». Слушай, старушка, а у тебя получается «ну очень» потрясная яичница, просто пальчики оближешь — язык проглотишь…
— Перестань, Шеа. Твой жаргон даже хуже, чем у Текса Смита. Да я ни за что не поверю, что он когда-нибудь был в Техасе.
— Но он в самом деле там был, — возразил Шеа, доставая из тостера очередной кусок. — Однажды. Три года назад, когда в Сан-Антонио была подписана конвенция об усилении законопорядка. Он мне прислал тогда снимок, на котором не то его прошибла слеза умиления, не то его глаза заслезились от солнца, но только выглядит он так, как будто вот-вот вознесется на небо. Он искатель сильных чувств и ощущений, этот малый.