Вышиванка для Маугли
Шрифт:
– Двадцать пять, кажется, - сказал Карпуха.
– Почти правильно! А теперь вслушайтесь – Чернигов, Черновцы, Черкассы начинаются на «чер»! – это более десяти процентов. Заметьте, у нашего сводного брата России, где областных центров под сотню, – на «чер» нет ни одного! А еще у нас можно добавить Чернобыль – не область, конечно, но как всех переплюнул по черному пиару. Теперь дальше - какая у нас земля? Чернозем. Какое у нас море? Черное. Какой у нас любимый цветок? Чорнобрывець. Какие у нас женщины? Чорняви. А в той же России – бабы белобрысые. И белый снег там повсюду, и березы белые с ромашками, и Белое море. У них там даже ночи бывают белые! Блеклость и бледность одна. Бельмо на мировом глазу!
–
– Кстати, у нас и известных фамилий тоже много на «чер» - Черновецкий, Черновил.
– Гениально! – похвалил Сашко Карпуху. – Хорошо мыслишь. А в Рашке наоборот – Беляев, Белых, Белов, Белинский, Белкин, Белохвостикова… Сплошные белила! Всё та же белая горячка.
– А Черномырдин как же? – спросил я.
– Черномырдин - исключение! – недовольно зыркнул на меня хозяин дома.
– Его поэтому в Украину и сослали послом. Он здесь уместнее. И черносотенцы в России не прижились, а у нас, пожалуйста, националисты – при власти. И бывший генсек Черненко, с украинскими корнями, долго в Белокаменной не правил - сразу умер. И наш земляк Малевич всем известен именно «Черным квадратом», а не каким-нибудь «Белым солнцем в пустыне». И Шевченко наш – черный, потому что бродячие кобзари, как правило, были слепыми, темными. Во как! Мы – черная страна. Насыщенная. Черный - это цвет торжества, он любой цвет кроет. И потому мы всех победим, что черный цвет – это сама жизнь! Ее начало и конец. Мы все из темноты материнского лона появляемся и потом в темноту лона земного уходим. А Украина – связующее звено, напоминающее всему миру о приятном чувстве вечного небытия…
Сашко замолчал, потом встал и, возбужденный собственной речью, стал ходить по комнате. Потом остановился, взял двумя пальцами ткань своей вышиванки и сказал:
– Скоро в таких вот черных вышиванках будут ходить все! Потому что в них - сила, брат! И мову-чудову все выучат, а всякий язык-балык и лэнгвидж-сэндвич забудут.
– А как это может быть? – не удержался от вопроса уже Карпуха. – На мове ж говорят меньше полпроцента землян.
– Знаете, вирус он тоже очень маленький, - быстро отпарировал Сашко, - но может целого слона завалить. У вас просто воображение слабое, я вам приведу пример. Вот представьте, - сказал он, глядя куда-то в окно, - если завтра на Северную Америку упадет метеорит, Южную Америку разрушит землетрясение, Азию накроет цунами, Африку скосит СПИД, а Западную Европу и Россию затопят растаявшие ледники - то украинский язык уверенно станет господствующим на Земле. Хотите еще варианты? Только они будут еще более черные.
– Достаточно, - сказали мы одновременно, впечатленные нарисованной картиной украинского мирового господства. «Хорошо, хоть Сашко не взял себе фамилию Нострадамченко или, еще того хуже, Вышиванга, - подумал я.»
Наступила тишина. Слышно было только, как в клетке со стороны в сторону качается попугай.
– Кстати, - вспомнил Сашко, - вы спрашивали, почему у моего попугая рот завязан, то это я его наказал!
– За что?
– А за то, что на мову, подлец, не хочет переходить. Представляете – будущую мировую мову игнорит. Его же прежний хозяин мозгаль был – и этому попке с детства ненужный русский втемяшил, и теперь попка не желает переучиваться. Я ему говорю: скажи, попка, «кобзар-р-р», а он мне «дур-р-рилка кар-р-ртонная». Я ему: скажи «укр-р-райына», а он мне «р-р-русские идут». Так я ему за это на сутки клюв перемотал. Вот щас посмотрим, может, он исправился.
Сашко подошел к попугаю и освободил ему клюв.
– Ну-ка, попка, покажи, что ты не дурак! Скажи нам на мове что-нибудь на свой выбор, а то ж голодный небось – умрешь ведь с голодухи!
– Як умр-р-ру то – пох-х-х! – сказал попугай и гордо отвернулся.
Сашко обрадовано улыбнулся.
– Ну вот – может же,
Саня сел за стол, открыл черную толстую тетрадь и начал писать. Он исписал целую страницу, перевернул и начал писать дальше. Мы с Карпухой переглянулись. Вдруг дверь открылась и вошла сестра Косоворотова. Она нам подала знак и прижала палец к губам. Мы вышли, и в прихожей она тихо пояснила:
– Всё, уходите - вам пора. Сашко сел работать, это до вечера.
– А что он пишет? – спросил я, но мой вопрос остался без ответа.
Мы вышли из подъезда, и я сразу заметил то, на что не обратил внимания прежде, - двор был усеян десятками разных пицц. Я мысленно усмехнулся и хотел показать Карпухе, но, глянув на него, осекся. Мой товарищ был очень печален и даже немного осунувшийся.
– Ты здоров? – спросил я.
– Пока - да, - ответил он и добавил: - Саню вот нужно срочно спасать!
– Как?
– Не знаю, - ответил Карпуха.
Через день Карпуха мне позвонил:
– Плохи дела! Гораздо хуже, чем я думал. Сегодня был в больнице - говорил с Саниным лечащим врачом. Специалисты разводят руками - говорят, это какое-то новое заболевание, которое в последнее время встречается всё чаще и чаще.
– И что это за заболевание?
– Никто толком не знает, но между собой медперсонал называет его - «кобзофрения».
– «Кобзофрения»? И каковы же его симптомы?
– Разные, – ответил Карпуха. – Доктор объяснил, что наиболее типичные симптомы кобзофрении – это восхвалять бездарность и находить в пустоте смысл. Это когда нравятся убогие титры, мешающие смотреть на экран. Это когда язык, на котором разговариваешь с детства, – называешь вдруг чужим. Когда на черное говоришь белое. Когда радуешься, что твой ребенок плохо пишет и читает на том языке, на котором говорит и думает. Когда несогласие с действиями власти северного соседа переходит в ненависть ко всему русскому, включая литературу, и скатывается в нарушение прав своих же граждан. Вот это всё и есть - «кобзофрения».
– Ничего себе болезнь! И что ее невозможно вылечить?
– А как вылечить, если она повсюду поощряется? Стоп, ты ж, видимо, не знаешь… Доктор рассказал, что Косоворотов, оказывается, уже несколько раз на ТВ на каких-то шоу появлялся, овации даже срывал. Прикидываешь? Я доку говорю, чтоб срочно сходил, объяснил телевизионщикам, что человек болеет и не фиг его приглашать.
– А док что?
– А док плечами пожимает, говорит, пробовал, но что он может сделать – у Сани уже там какой-то рейтинг. Режиссер объяснил ему, если они всех, которые с отклонениями, перестанут приглашать в студию, то на украинском телевидении можно смело поставить жирный крест. Кто ж на такое самоубийство согласится??
– И что теперь делать?
– Думать надо, - сказал Карпуха. – Обязательно должен быть какой-то выход – я лапки складывать не привык. А то если у него такими темпами пойдет раскрутка, то уже не только Саню спасать надо будет, а еще и страну от него. Две беды – в одной! Пути пиара неисповедимы. Сегодня вечером - человека как бы и нет, а завтра утром - он уже властитель дум. Ведь харизматические безумцы всегда лучше воспринимаются толпой, чем мыслители.
После этого разговора мы с Карпухой не общались недели две – сначала я должен был побывать по личным делам в Донецке, потом практически сразу пришлось уехать во Львов – уже по делам творческим. Масса встреч, поездок и событий на какое-то время у меня потеснили в голове Саню Косоворотова с его бедой. Хотя во сне пару раз выплывало его нервное лицо, декламирующее стихи адаптированного «Кобзаря» гордому и непокорному попугаю. И почему люди не умеют сопротивляться, как птицы?