Земля зеленая
Шрифт:
Ноги сами свернули с Ритерской дороги к Вайнелям. Внизу туман много гуще, жилого дома еще не видно, по наверху, против лунного сияния, вырисовывались верхушки лип — словно посеребренные. Он зашагал медленно, совсем медленно. Но идти ведь нужно, и Андр шел так же неохотно, как раньше подходил к бривиньским мочилам, затянутым топким слоем льда.
Дверь в клеть открыта — какой-то нечистый здесь шлялся вечером. Ни лампочки, ни свечи у Андра не было, по он и в темноте знал каждую пядь, каждую вещь, да и в полуоткрытую дверь вливался бледноватый отсвет. Все же забыл, что лубяное сито оставил сегодня у кровати. Зло отпихнул его подальше, но гнева внутри не чувствовал, казалось, гнев таился в самой ноге. Закрывая дверь, заметил, что в кухонном окне жилого дома света нет, должно быть, очень поздно,
Его окутала белая мгла с Вайнельского болота, мягкая, как шерсть, как пух белой курицы, как сугроб из пушинок одуванчика. Вспомнил, что о Карле Зарене еще не все додумано, а так оставить нельзя, — как будто кто-то возложил на него обязанность додумать до конца. Опять проплыла Рига, такая, какую видел из корзины для бутылок. От фабричных труб поднимался дым, на углу улицы стояла дама в белой шляпе, похожая на Таню Селезневу или, возможно, на бривиньскую Лауру. На проходивших мужчинах — костюмы из фабричной материи и мягкие шляпы, прохожие говорили изысканно, как Альфред Ритер. Потом видения и звуки перепутались, осталось только ощущение холода и тягостной бессонницы, но заснуть было необходимо. Может быть, не холод разбудил его, а нагнувшийся над корзиной рижский жулик, о которых предостерегали столько раз; он ощупывал ноги Андра, должно быть, собираясь стянуть новые, сшитые к свадьбе сапоги.
Возбуждение, испуг и гнев спугнули полузабытье. Сонный бред рассеялся не сразу, но Андр уже знал, что он не в корзине для бутылок и не рижский жулик ощупывает его ноги. В дверную щель ворвался острый, щемящий холод. У кровати кто-то сопел и чмокал — так знакомо и так бесконечно отвратительно, — голые пятки тихо шаркали по глиняному полу, а вялые руки ощупывали колени Андра, отыскивая, где бы подлезть под одеяло. Мгновенно нога отдернулась, сбросив одеяло, согнулась, как натянутая пружина, и злобно толкнула. Попала во что-то мягкое; что-то глухо ударилось об пол, будто с воза на дорогу свалился мешок с овсом. Андр закутался в одеяло, повернулся к стене и натянул на голову пальто.
Было уже утро, когда Андр, так и не заснув, собрался с духом и сбросил с головы пальто. Клеть пустая, на дворе никого не видно. Иоргис Вевер, покашливая, гремел цепью колодезного журавля. На дворе моросило, было тихо, тепло и пасмурно. Андр запряг коней в парный немецкий плуг и поехал пахать начатое поле. Это было единственное сельскохозяйственное орудие, которое он приобрел в Вайнелях — назло господину Бривиню, Леяссмелтену и всем этим землевладельцам. Плуг резал глубоко, отвал ложился блестяще-черный и жирный, как салом смазанный. Приятно было представлять, какой чудесный овес здесь будет колыхаться летом. Но у Андра не было никакой радости, он шел за плугом хмурый и равнодушный, как этот сырой осенний день.
Обедали они теперь в кухне, чтобы у Иоргиса было меньше возни с уборкой посуды. Альма не пришла к столу, но это не впервые, почти каждую неделю она день или два хворала, к этому привыкли и ни о чем ее не расспрашивали. Иоргис был такой же, как всегда. Они немного поговорили о том, как с Андром обошлись в имении. Надбавка к арендной плате Иоргиса Вевера не удивила, он этого ожидал. Ополаскивая в теплой воде миски, он сказал грустно:
— Такова судьба арендаторов. Ни парный немчуга, ни другие машины нам не помогут. Лишь только землю хорошо обработаешь и начнешь думать о чем-нибудь лучшем, как он сразу придавит лапой. Сколько платил мой отец, и сколько платим мы? Ни один закон не начертал границ хищничеству барона. Мы здесь пашем и сеем, а он снимает урожай. Мой отец пахал старой сохой, я собирался в этом году купить одноконного немчугу, как у Бривиня, ты захотел еще большего. Ну, хорошо. Но разве от этого ты станешь умнее и богаче, чем был мой отец? Я читал, когда-то была такая бочка, которую наливали, наливали и не могли наполнить. И когда осмотрели, оказалось — нет дна. Вот и наливай! Аренда — такая же бочка…
И чего он лезет со своими книжными сказками!.. Андр пошел работать еще более хмурый, чем с утра. Куры Лекшей свободно шлялись по конопляному полю, выклевывали те редкие семена, которые воробьи не могли достать, зная, что теперь их никто не прогонит. За забором опять кто-то подглядывал, Андру хотелось схватить ком земли и запустить…
Когда Альма и на третий день не вышла обедать, Иоргис Вевер зашел узнать, что с ней. Но напрасно — либо сама не сознавала, либо не умела высказать. Лежала, обхватив живот руками, и большими, тупыми глазами смотрела на потолок; стала совсем серой, уродливый лоб как бы еще больше налился, жидкие волосы, словно рога, торчали над изголовьем. Позвали старую бабушку из карлсонских Заренов. Та долго ощупывала и тискала ее, а когда вышла, сердито побранила обоих — мужа и отца. «Дело ясное: позволили ей, бедняжке, поднять тяжелое, может быть, мешок на воз, в этом причина…» Оставила какое-то бурое зелье и наказала пить по две ложки утром натощак и одну — вечером перед сном. На ночь прикладывать бутылку с горячей водой, вот и все лекарство. «У юнкурцев одна молодая девица так же надорвалась, неся вязанку соломы из риги в хлев, но через педелю встала на ноги…»
Неделю спустя призвали Тыю Римшу со станции. Та пришла самоуверенная. «Заранее знаю болезнь Альмы. Лекарства никакого не нужно, и ни за что нельзя подпускать доктора. Легкую молочную пищу должна есть, за раз не особенно много, но зато часто. Самое вредное лежать — ходить нужно, ходить как можно больше; когда рвота подступает или голова болит — несколько капель вот этой настойки и кусочек сахара, ничего больше…»
Но и силой Альму нельзя было поднять с кровати. Андр запряг лошадь и поехал в Клидзиню за врачом. Эрцберга увезли куда-то к тауркалицам, только к вечеру будет дома, а ночью он к больным не ездит. Когда привезли его на другой день, было поздно. Эрцберг поднял руку больной — упала, как неживая. Пощупал пульс, послушал сердце, дыхание, осмотрел исхудавшее тело с уродливым, безобразным лбом и кивнул головой — все в порядке, ему здесь больше делать нечего.
В воскресенье отвезли Альму на кладбище. Поминок не справляли, даже родню не пригласили, соседей попросили помочь с похоронами. Иоргис Вевер, а также и Андр все это хотели уладить по возможности скорее и тише. Саулит теперь прислуживал в Салакской корчме, его на похороны не позовешь. Но Валдае, помощник Банкина, пришел с удовольствием. Голос у него хуже, чем у Саулита, — читал невнятно, чересчур быстро и шепеляво. О скончавшейся в тексте было сказано немного, но зато вдоволь говорилось об опечаленных близких, об одиноком, снедаемом скорбью вдовце. Конечно, Саулит прочел бы и о сиротках, но Балдав был догадливее: быстро взглянул поверх книги и, не увидев около гроба ни одного ребенка, пропустил ненужное место. Из богадельни явились только Пакля-Берзинь и Качиня Катлап, другие не пришли, хорошо зная, что Иоргис Вевер не поставит бутылки с водкой. «Баптист этакий, сам не пьет и другим не даст!..»
Не только бутылки с водкой, но даже креста Иоргис не привез на кладбище. «Довольно она носила крест в своей жизни, — сказал он Андру, — пусть легче ей спится». Всю ночь, пока Альма лежала в клети, он стругал и резал у плиты на кухне. Теперь поставил на могилку красивую и гладкую дубовую дощечку с выжженным по краям узором и надписью на правильном латышском языке: «Альма Осис». Вместо принятых обычных года рождения и смерти — маленькая звездочка и крестик. Довольный Иоргис радостно смотрел на свою работу.
Странное дело: пока Альма была дома, ее не замечали, лежит она или ходит, но теперь Вайнели совсем опустели, это чувствовали оба.
Начались заморозки, пахать уже нельзя было, льна, чтобы чесать, в Вайнелях не было, ехать в лес — рано, надо ждать снега, и Андр шатался по дому, страшно скучая без дела. Книги лежали на полке нетронутыми, газеты складывались в стопки неразвернутыми, даже сам Иоргис Вевер по вечерам не садился читать, зять своим тихим, мрачным присутствием мешал уюту и желанию сесть за книгу. Кончились прежние разговоры о сложных явлениях жизни, — тесть и зять уже не могли подойти друг к другу, что-то разделяло их. Что-то неизвестное и невидимое — тяжелое, как горе, несокрушимое, словно стена, возникло между ними, и с каждым днем они становились все более и более далекими друг другу.