Звать меня Кузнецов. Я один
Шрифт:
Когда вышла его поэма о Христе, написал я ему письмо, причём написал почему-то «на ты», не как ученик, но как поэт поэту. Письмо было не злое, но жёсткое — кроме похвал, я постарался показать ему моменты, показавшиеся мне наиболее неудачными в его поэме (причём по его, кузнецовским, меркам неудачными). Очень меня тогда огорчила его дерзость — писать свое евангелие. Ответа, конечно, не было, да я и не ждал. Обиделся ли он? Не знаю. Во всяком случае, позднее одно письмецо, на одно из моих очередных посланий со стихами в журнал, от него всё-таки было. Отстранённо-официозное. Дескать, уважаемый Владимир Иванович, сообщите Ваши координаты для гонорара и проч. Ответил ему в том же ключе: спешу сообщить и проч.
Стихотворения потом в журнале
Собственно, всё, что мне хочется сейчас сказать о Кузнецове — о самом Кузнецове, а не моём отношении к нему — я уже сказал (хоть ничего-то я и не сказал). Потому что остальное — ну вот настроение, видимо, такое нашло — повторяю, писать здесь не хочется. Да’ вот…
Игорь Вавилов, мой земляк, один из тех, с кем я поступал в литературный институт и кого долго полагал близким другом, сказал однажды: «Кузнецов дурак. Он проглядел, а мог бы иметь в тебе — такого ученика!» Тяжело было это услышать. Потому что Игорь был… несомненно прав. Ученик ведь не тот, кто учится (я не учился у него; учится — школяр), а тот, кто стремится понять. Или хотя бы запомнить.
В одну из ноябрьских ночей 2003-го прочитал подборку стихов Юрия Кузнецова, опубликованную в сентябрьском номере «Нашего современника». И вздрогнул: такие стихи не то что публиковать — писать нельзя. Ведь жить после них — невозможно… Вечером следующего дня жена сказала: «Юрий Кузнецов умер». — «Как! откуда ты знаешь?» — «По радио передали». Поздно вечером сам слышу в новостях: «…похороны состоялись сегодня в Москве на таком-то кладбище». Позднее видел, как многие возмущались, что некоторые наши информационные каналы («Культура», например) даже не упоминали о кончине такого поэта. Но мне уже до этого не было никакого дела.
В год знакомства, в сентябре 1992-го, Юрий Кузнецов подарил мне (как студенту своего семинара) свою книгу «Избранное». С такой дарственной надписью, которой можно и гордиться, и очень дорожить, сберегая как семейную реликвию. Однажды, сколько-то лет спустя, я в сердцах чуть не отправил ему эту книгу обратно. Слава Богу, этого не сделал. Вот такой ему достался «ученик». Один из учеников. Надеюсь, не последний.
г. Сыктывкар
19–20 июня 2005 г.
Валентин Малый
Нерастерянный рай
— А вы знаете, где я был этим летом? — Спросил Кузнецов, когда мы шумно зашли в аудиторию на творческий семинар в самом начале четвёртого курса. — Я был там, где никто из вас никогда не был, а если и будет когда-нибудь, то очень не скоро… — продолжил он, как обычно, задумчиво всматриваясь в окно.
— Но мы можем отгадать! — Воскликнула всегда жизнерадостная М.
— Бесполезно. — Отрезал мастер. — Даже не пытайтесь.
Какие только города, континенты и страны не возникали перед нами: Гватемала и Арктика, Сингапур и Курилы, когда нашему мысленному взору представал грозный Кузнецов то в окружении папуасов и пальм, то на фоне полярных ледников. Но никто не решался озвучить свою версию, ведь все мы хорошо усвоили ещё с первого курса: «На Руси выскочек и самозванцев не любят!» Кстати, в разряд последних мог угодить любой, одним лишь неосторожным словом.
— Я был, — сказал он, наконец, победоносно смотря поверх наших голов, — на даче, во Внукове, безвыездно.
— Ну ну… — Еле слышно прошептал кто-то с задних рядов. Мы прыснули от смеха.
— Я же говорил, — он слегка повысил голос, — никто из вас там, — на этих словах он поднял указательный палец вверх, — не был и вряд ли будет когда-то. А между тем, именно там я узнал: время для написания моей поэмы у меня ещё есть. И пока поэма не будет закончена, я не умру. — Через год он закончит поэму. Той же осенью его не станет.
Я начинаю специально не с первого с ним знакомства, поскольку даже наше обучение у Кузнецова, наш набор на его семинар — результат случая, во многом характеризующего эту непредсказуемую личность.
Первый курс тогда никак не мог быть под руководством Кузнецова — у него уже был семинар, обучение которого «перевалило за экватор», что по студенческим меркам означает спокойное существование до выпуска без отчислений и прочих неприятностей. Впрочем, судьба кузнецовского курса, мастерски описана в книге воспоминаний бывшего ректора С. Н. Е., но с «ректорской колокольни» разумеется, а вот со «студенческой скамьи», необъяснимое для кузнецовцев событие той поры, выглядело совсем иначе. Я хорошо был знаком со студентом К., учившемся на злополучном курсе. И он, из сочувствия к нашему несчастью быть новыми кузнецовцами, однажды изложил мне своё видение происшедшего.
— Пойми, был самый обычный семинар, когда все обсуждения уже закончены и рукописи перестали летать по аудитории. Кстати, — К. прервался и взглянул на меня, — ты ещё не знаешь, как летают рукописи?
— Нет, — удивился я, — а как?
— Увидишь в своё время, — ответил К. — просто Кузнецов запускает в тебя твоей же рукописью с криком «Здесь ничего нет!» Ну вот, рукописи уже отлетались, конец года, одна из последних посиделок… Всё время Поликарпович говорит о чём-то, а в конце объявляет: «Я распускаю семинар». Мы, понятно, сначала подумали — «снова Поликарпович шутит», но он был абсолютно серьёзен, посоветовал найти себе других мастеров, пока есть время, сказал, что мы ему неинтересны и работать с нами дальше он не намерен. Поднялся и ушёл. А через несколько дней мы действительно узнали: кузнецовский набор расформирован. Теперь понимаешь, куда ты попал? — К. испытывающе взглянул на меня.
Так, на вакантном месте разогнанного семинара, оказался наш курс. В кулуарах постоянно слышались истории, одна невероятней другой, о «беспределе», когда «стариков попёрли без объяснения причин»… Однако, причины, как позже я узнал, были и довольно веские.
Обычно в Литинституте процесс обучения и творческие семинары не являлись взаимосвязанными. И, если за академические задолженности студент мог легко «вылететь», то творческая непрофессиональность очень редко становилась причиной для отчислений. Соответствовал тому и общий настрой — если на лекцию по, предположим, античной литературе необходимо было являться ровно в срок, с тетрадкой для конспектов и учебником под мышкой, то на семинар можно было придти с опозданием и явным намерением отдохнуть часок-другой, особенно в конце года. Кузнецов же был убеждён — семинары, а не лекции, на самом деле образовывают личность, именно поэтому, если обсуждений не предвиделось, творческие «посиделки», как их иногда называли учащиеся, превращались в лекторий, где темы определял сам Юрий Поликарпович. А в случае с разогнанным курсом, темой был «Образ Богородицы в русском искусстве». Напомню, в то самое время Кузнецов трудился над поэмой «Путь Христа». И сложно сказать, что именно подтолкнуло его к решению о роспуске семинара — нежелание студентов работать перед сессией или пренебрежение к теме, которой, так или иначе, посвятил он свои последние годы.