Атаман Семенов
Шрифт:
Теперь придется перегонять авто на новое место.
Ка-анфетки-бара-аначки, — снова на всякий случай гнусаво затянул капитан, но в следующий миг умолк — на машинах приехали свои.
Сделав широкий круг, автомобили остановились около высадившихся с катера людей. Средняя машина — громоздкая, с тяжело дышащим мотором, похожая на броневик — замерла рядом с атаманом.
— Э-хо-хо! И гульнем же мы сейчас в ресторации! — громко проорал «захмелевший» офицер, садясь в авто.
Правительственный патруль, гулко протопав сапогами вдоль стены Морского штаба, скрылся за углом.
Через несколько минут три машины, распугивая собак и сонных коз, которых тут не принято было привязывать
Глаза смежились сами по себе, он чуть было не уснул — это был какой-то мгновенный провал в цветастый, полный звуков омут, — но он не уснул. Энергично растер костяшками пальцев виски, потом помял затылок, и сон отступил от него.
Через несколько минут дорога заструилась вниз, мимо черных, с широко раскинутыми ветвями деревьев, недобро застывших в ночи; потянуло сыростью, гниющими водорослями, солью, еще чем-то. Совсем недалеко от дороги, невидимое и неслышимое в ночи, плескалось море. Грудь Семенову сдавила секущая тоска — неужели ему так и не удастся зацепиться на земле российской, неужели — эмиграция? Как и у офицеров и генералов Вооруженных сил Юга, которыми командовал Антон Иванович Деникин. Атаман мотнул головой, усы у него протестующе дернулись и перекосились, правый полез вверх, левый — вниз. Интересно, почему левый ус все время лезет вниз? Неужели начинает слабеть сердце? Левая сторона тела стала слабее правой?
В свет фар попали грузные, обросшие мхом валуны, с грохотом пролетели мимо, в следующий миг атаман неожиданно увидел, что из темноты прямо на радиатор автомобиля накатывается светлый пенный вал. Они ехали по сырой кромке моря, по самой воде, с хрустом, будто капусту, давя крупные блестящие водоросли.
— Подъезжаем к Океанской, — объявил шофер, сутулый господни в кожаной куртке, лихо срезал колесами влажный песчаный язык, раздавил бесшумно набежавшую волну и свернул направо, прямо в море.
Вода дробью брызнула во все стороны, в следующую минуту под колесами застучал твердый настил, и машина остановилась. Из мрака выступил рослый моряк в темной накидке.
— Капитан второго ранга Чухнин! — доложился моряк.
Следом из темноты выступил Авдалович, вскинул руку к козырьку:
— Катер готов!
Около Авдаловича стоял человек с простым суховатым лицом и несколькими георгиевскими наградами на груди. В руке он держал «летучую мышь» — керосиновый фонарь.
— Зажигай, казак, фонарь, — велел ему атаман, — не бойся!
— Это — владелец катера, — пояснил Авдалович, — его так же, как и вас, зовут Григорием Михайловичем.
Атаман молча пожал руку своему двойному тезке, пробормотал:
— Спасибо за помощь. В долгу не останусь.
Владелец катера запалил «летучую мышь», помог атаману спуститься в каюту.
— В Надеждинскую! — скомандовал Чухнин.
Тихо застучал мотор — механизм суденышка был хорошо отлажен, клапаны притерты, все детали подогнаны друг к другу — через минуту катер растворился в ночи. Шел он с потушенными топовыми огнями [85] .
85
Топовые огни — белый сигнальный огонь, устанавливаемый
— Хорош же у вас день рождения, молодой человек, — проговорил владелец катера, покосившись на Авдаловича.
Тот кивнул в ответ. Ответил загадочно:
— На одну изюмину пять тараканов приходится.
Таскин остался на шхуне «подчищать концы», это было его выражение — туманное, но в общем-то правильное.
— Вы правы, во Владивостоке нам сейчас нечего делать, — сказал он Семенову, когда прощались, — ничего не светит, это и ежу понятно. Но наше время придет, Григорий Михайлович.
Атаман ничего не ответил, на щеках у него вздулись и заиграли желваки.
— А пока надо брать веник и подметать пол, — сказал Таскин.
— Вот и подмети, — велел ему атаман, — тебе все карты в руки.
— Эге, — произнес Таскин удрученно, — да только мне очень хотелось бы уйти вместе с вами.
— Завалимся оба, — сказал атаман, — и оба погибнем. Меркуловы хорошо знают, что мы с тобой, как Шерочка с Машерочкой, — Семенов повертел ладонью в воздухе, — неразлучные друзья, словом. Так что, Сергей Афанасьевич, действуй! — Он неловко обнял Таскина, прижал к себе. — Ты прекрасно знаешь, что выбираться нам из этого капкана надо порознь, самое лучшее — вообще поодиночке.
На «Киодо-Мару» публика продолжала веселиться. На смену одному уставшему, потному флотскому оркестру пришел другой, свежий, веселоглазый — Таскин велел налить музыкантам но стакану водки. На палубе вновь закружились пары.
Кружиться они будут до шести утра, раньше трап Безуар ни за что не опустит, даже если ему будут грозить петлей. С моря прикатила тугая волна, гулко хлобыстнула шхуне в бок, следом за первой волной прикатила другая.
Шторм здесь часто начинается внезапно — стеклисто-ровная поверхность залива вдруг вздрагивает, воду покрывает рябь, и через минуту с моря приползает тяжелая, хрипло бормочущая на ходу волна, откатываясь, сталкивается с другой волной, потом на пути ее возникает третья, и над морем повисает долгий горький стон. Затем стон стихает, море успокаивается на короткое время, лишь вода шипит по-змеиному да где-то глубоко внутри, около самого дна, что-то задавленно погромыхивает, словно огромная рыба скребется своим костяным брюхом о камни, но потом прекращается и это далекое погромыхивание, и вода перестает пузыриться... Наступает полная тишина. Кажется, можно сбросить с себя оцепенение, рожденное ожиданием, перевести дыхание, перекреститься — пронесло, никакого шторма не будет, но затишье — это самое страшное в здешних водах. Так всегда бывает перед сильным штормом — затишье устанавливается при низком черном небе и нескольких разбившихся о берег валах. Рыбаки обязательно неистово молятся, если слышат эту полую удушливую тишь, хотя такую тишь слышать нельзя, она как вата, плотно набитая в уши, — ничего в ней живого.
Через несколько минут грохнуло. Одна волна сшиблась с другой под самым бортом шхуны, «Киодо-Мару» резко накренило, танцующие пары с хохотом сгреблись в одну кучу, соленые брызги столбом взметнулись к небесам.
Таскину было не до шторма, не до веселья — на душе у него кошки скребли.
Один из «концов», которые ему следовало подчистить, был золотой: промысел деда Тимофея Гавриловича следовало срочно сворачивать, иначе до него доберутся меркуловские ищейки. В общем, промысел надо срочно консервировать, а людей... людей... Лицо Таскина сделалось жестким, губы плотно сжались, он, тяжело вздохнув и вцепившись пальцами в веревочный леер, смотрел остановившимися глазами, как из темноты на шхуну катится новый, таинственно мерцающий, переливающийся тусклым искорьем вал...