Дом Утраченных Грез
Шрифт:
Несколько секунд спустя он уже спал. Ким лежала рядом и, опершись на локоть, смотрела на него в свете единственной свечи. Хождения во сне повторялись все чаще, стали почти регулярными. Иногда ей удавалось тихонько отвести его в кровать, не разбудив; иногда он просыпался, как сегодня, сидя в лодке или бесцельно бродя по берегу. Большее беспокойство вызывали случаи, когда он будил ее, возвращаясь после ночных рысканий, и, так и не проснувшись, забирался обратно в постель. Несколько раз она заговаривала с ним, и он странным образом отвечал ей во сне, бормоча что-то, чего она часто не могла понять.
Поначалу
21
– Давай уедем отсюда, – сказал Майк.
Они, как обычно по утрам, купались, сгоняя сонливость в обжигающе холодном море. Бледно-желтый диск солнца наливался с каждой секундой. Ким только что вынырнула, вода струилась по ее лицу, сверкала на обнаженной груди. Она вытерла глаза, удивленно глядя на него:
– Уехать? Но мы не можем! Почему ты хочешь уехать?
– Нам здесь не везет. Это плохое место для нас.
Он повернулся к ней бронзовой спиной и вышел из воды, рука в гипсе висела мрачным напоминанием.
Майк прошел через сад к дому. Под навесом виноградной листвы налил себе кофе и тяжело опустился на стул, осторожно положив больную руку на столешницу. Он не мог рассказать Ким о том, что его мучило: это все были вещи или банальные, или невыразимые.
Что до банальных вещей, то это касалось гипса: рука под ним чесалась и потела в эгейском зное; порой ему хотелось содрать повязку зубами, чтобы добраться до слезающей кожи под ней. К тому же трудно было нормально работать, потому что рука уставала от тяжелого гипса. И когда он вообще находил время и место взяться за кисть, его одолевали лень и апатия.
Что же до того, что трудно было выразить словами, то это было непреходящее, глубинное чувство тревоги, будто само это место замышляло, предвещало что-то недоброе. Он спрашивал себя, чувствует ли Ким то же самое и не загоняет ли это, как и он, в темный угол сознания, не будучи в силах забыть. Зловещая подспудная музыка. Потом тот случай с ним на дороге. Никто не воспринял его рассказ всерьез, и Ким тоже сочла все за временное помутнение сознания. Но всякий раз, когда Майк думал о монахах, напавших на него, он чувствовал легкий спазм в желудке и подступающую тошноту. Галлюцинации и сны со временем прекратились, замещенные, вытесненные новыми снами. Но встреча на горной пороге продолжала стоять перед его внутренним взором, живая, словно это произошло только вчера, отпечатавшаяся в мозгу огнем и льдом. А его вандализм в церкви? Он до сих пор содрогался при мысли, что его на мгновение обуял какой-то бес. Но еще хуже было воспоминание о священнике и старой карге, допоздна отскребавшей тем вечером красную краску с фрески. Они почему-то казались нереальными – призрачные фигуры, с осуждением глядевшие на него. Словно им все было известно.
Непонятным образом
Теперь вот прилетела Никки, и он не мог избавиться от мысли, что дом сработал и здесь из злобного чувства мести. Он был уверен, что Никки намерена рассказать Ким об их тайне и что все подстроил неведомый дух дома; и кто знает, чем это для него закончится. Он не мог избавиться от мысли, что думал о ней, перед тем как пришло письмо с извещением о ее приезде.
Майк был умным человеком. Он знал, что так может думать только безудержный эгоцентрик, опасный солипсист – что все события и люди движутся по собственным орбитам и этот мир отнюдь не вращается вокруг него. Но так говорил ему здравый рассудок, а он начинал все меньше полагаться на него. Рассудок был как рыбацкая сеть: ему удавалось ухватить наиболее очевидные и важные вещи, плавающие вокруг; но реальность состоит также из всего остального, что проскользает сквозь крупные ячейки сети.
И пока он терпеливо ждал, когда кость срастется, рука под гипсом чесалась просто безумно.
Ким подошла к нему сзади и коснулась прохладными пальцами шеи.
– Что с тобой?
– Да все это место, – повторил Майк, – оно меня угнетает. Все у нас идет наперекосяк, с тех пор как мы приехали сюда.
– Например?
Майк безнадежно посмотрел, ища, что привести в пример.
– Моя авария.
– Значит, эти места виноваты, что ты пьяным сел за руль?
– Я не был пьян. Мне здесь не по себе. И тут полно скорпионов…
– С тех пор я их больше не замечала.
– Электричества нет…
– Мне нравится при свечах.
– А теперь еще и Никки приехала.
– Ага! Вот оно в чем дело! Что Никки здесь.
– Она ни при чем. Место это такое. Есть в нем что-то, что мне не нравится.
Что-то ему не нравится.Ким с трудом делала вид, что не понимает, о чем он говорит. Действительно, в доме и вокруг происходили странные вещи; и хотя она не забыла, что бывало просыпалась по утрам с невероятно гнетущим чувством, в последнее время это не повторялось. Случай с Лакисом был отвратителен и разозлил ее, но сам по себе дом вызывал необыкновенно приятное чувство.
Она по-прежнему была очарована красотой природы, ошеломлена этим нескончаемым видовым фильмом. Как можно было даже думать о том, чтобы уйти от этого глубокого, как в кино, неба или покинуть море и пейзажи, подобные живописным полотнам, которые открываются пред тобой в картинной галерее. Открываются, да, будто подводя тебя к замыслу, который в один прекрасный день будет тебе явлен. Это было необыкновенно – находиться на грани какого-то неведомого откровения. И не важно, что, как она считала, это откровение постоянно откладывается, требует неких определенных условий. Зато в этом было напряжение, вечно открывающее новые возможности. Границы жизни раздвигались. Она становилась ближе. Почему Майк не может видеть это так?