Другая улица
Шрифт:
И ведь кончилось! Часа через полтора в небе послышалось тарахтенье, и вскоре показался самолет, наш. «У-2» с красными звездами на крыльях. Я выскочил, встал на капоте, замахал руками – он, конечно, сверху прекрасно мог и так разглядеть броневик среди песков, но я ж живой человек, у меня тоже нервы…
Он снизился, покачал крыльями, сделал пару кругов на малой высоте. Летчик с наблюдателем мне показывали жестами: мол, видим, все будет путем…
Самолет улетел, а еще часа через полтора возле колеи, уже изрядно присыпанной песком, видимо, ночью все же был сильный ветер, показались две машины: такая же двадцатка, как моя, и открытая легковушка,
Тут меня как ударило: если они вылезут, черт-те что может случиться, может, твари ушли, а может, и нет… Едва броневик остановился метрах в пяти от меня, я заорал что есть мочи:
– На землю не выходите! Заминировано все кругом! Противопехотки повсюду!
Ну не говорить же им, что было на самом деле? Кто бы поверил с ходу? Я бы сам не поверил. Никодимыч плечами пожимает:
– Коль, ты чего? Откуда тут мины? И на хрена?
Я ему кричу: «Мины, кругом мины! Подорветесь мигом! Подгони броневик впритык, я переберусь и лейтенанта заберу, с ним совсем хреново…»
Никодимыч пожимает плечами, капитан вертит головой в большом сомнении, но, должно быть, такое уж у меня было лицо, что они решили не искушать судьбу. Подогнали броневик и машину вплотную, аккуратненько с двух сторон, капитан перепрыгнул ко мне, с ходу кинулся осматривать боевое отделение, наткнулся на лейтенанта, выматерился, спрашивает:
– Что с ним?
– Контузия, – говорю. – На месте доложу подробно.
Вдвоем мы без особого труда переправили лейтенанта в машину – он не сопротивлялся, был как ватная кукла. Я хотел показать туда, где лежало все, что осталось от Шикина, но вижу, все торопятся. Спросили только, где Шикин. Я с ходу придумал: мол, лейтенант его отправил пешком назад, шагать, ориентируясь по колее. Капитан пожимает плечами: не появлялся Шикин, и летчики шли над колеей, хотя ее и занесло песком во многих местах – но человека не видели, ни идущего, ни лежащего. Ну, еще бы, откуда там человеку взяться… От человека ничего и не осталось почти…
Смотрю, Никодимыч забрал пулемет с моего броневика, слазил в свой за подрывным зарядом и начал его в боевом отделении прилаживать. Капитан поясняет: дивизия получила приказ идти форсированным маршем, приданы два звена авиаразведки, части уже пришли в движение, так что нечего рассиживаться, догонять придется…
И мы уехали. Дивизию, точно, пришлось догонять. На марше никто меня не беспокоил, но, едва с сумерками остановились, позвали к разведотдельцам. Меня одного. От лейтенанта толку не было, он все так же сидел в уголке, отключенный от белого света.
Я рассказал все, как было. Подробно. Мне не поверили. И тут я, как потом стало ясно, сделал большую ошибку: стал горячиться, доказывать, что именно так и было… Нет, я, конечно, держался так, как и подобает держаться с командирами, – но очень уж рьяно в грудь себя бил, с большим жаром доказывал, из кожи вон лез…
Разведотдельцы, я так полагаю, сразу же решили, что им делать… Успокоили меня, велели изложить все на бумаге – и отпустили восвояси. Пару дней ехал я в грузовике. Персы сопротивления уже не оказывали, мы спокойно дошли и дислоцировались под Тегераном. Вот тут меня и вызвали…
Приказали доставить лейтенанта в госпиталь, на нашу территорию.
Вступили мы в Иран из Среднеазиатского военного округа, из Туркмении – а отправились поездом уже в Закавказский… Точнее говоря, к тому времени вместо Закавказского военного округа уже образовался Закавказский фронт. Понятно, почему так поступили: до Туркмении теперь было гораздо дальше, чем до Закавказья, да и добираться через тот район Ирана, что примыкает к Закавказью, было гораздо проще: густонаселенные места, обжитые, есть удобная железная дорога.
Лейтенант никаких хлопот нам не доставил: он так и оставался наподобие куклы, да еще врачи что-то ему вкололи. Сунешь в руку кусок – ест. Отведешь в сортир – с грехом пополам справляется, но все так же ни слова не говорит, в никуда таращится.
Прибыли в расположение, сдал я лейтенанта врачам психиатрической вместе с запечатанным конвертом согласно приказа. Только старшина еще до того врачу что-то пошептал – ну, его винить не стоит, у него, конечно, был свой приказ…
Тут медики мне и объявляют: товарищ младший комвзвода (это потом, когда пошли новые звания, я приобвыкся называть себя сержантом, а в то время звание для трех треугольничков звучало именно так: «младший комвзвода»), вам у нас придется задержаться, уж извините, но предписание таково… И дают мне почитать бумажку из конверта от наших медиков: направляется младший комвзвода такой-то для стационарного медицинского осмотра…
Приехали, называется. А куда денешься? У врача под распахнутым халатом петлицы со знаками отличия, соответствующими армейскому подполковнику. Предписание правильное, с печатью. И к тому же рядом торчат два санитара – мама родная, ну и слоны!
Что один, что другой в одиночку «двадцатку» набок перевернут и не крякнут… Начни я рыпаться, сгребут, как котенка…
Никуда не денешься. Искупали меня, выдали больничное исподнее, халат с тапками, сунули в палату…
Навидался я там всякого. Психи – это отдельная песня, и рассказывать не тянет. Одно слово – психи. Так что я исключительно про себя, невезучего…
Мне с ходу начали давать таблетки и колоть что-то. И стал я изрядно отупевшим, хотя кое-какое соображение сохранял. Пошли долгие расспросы, раза три за неделю я им снова и снова рассказывал про случившееся, с мельчайшими деталями. И одновременно шла куча других вопросов: не было ли в родне психически больных, запойных, не травмировал ли я когда голову… Глубоко копали. И вижу, что не верят нисколечко. Считают, что все это мне привиделось. А доказательств у меня, сами понимаете, никаких. Никто то место не осматривал, не видел того, что осталось от Шикина. И вряд ли уже когда-нибудь будет осматривать. В сто раз проще меня в дурдом определить…
Поначалу я им твердил: спросите лейтенанта, он ведь расскажет в точности то же самое! Они этак скорбно переглядывались, в детали не вдавались, но по некоторым скупым обмолвкам стало понятно: от лейтенанта вообще пока ни словечка не добьешься, совсем плох…
И не знаю, как бы у меня сложилась жизнь дальше, не включи я солдатскую смекалку. Несмотря на то что от их медикаментов мозги еле шевелились, кое-какое соображение осталось. И я смекнул: нужно им подыгрывать, иначе так и останусь на положении психа…