Эта сильная слабая женщина
Шрифт:
Письмо Володьке не понравилось. В нем перемешались безудержное хвастовство, неприятная разухабистость и нытье, жалобы на «духовное одиночество», на то, что его не понимают, на скуку. «Приходится идти к ребятам, которые тебя понимают. А это значит — ставь бутылку. Пьем, что есть, — «стенолаз», «косорыловку», «мужика с сечкой» или «верумихайловну», то есть вермут. Выбор у нас небольшой». И в конце письма — снова просьба: ничего не говорить матери…
Володька слишком хорошо знал брата, чтобы не понять: дело неважное. Матери он ничего не сказал, но не потому, что об этом просил Кирилл, а потому, что боялся за мать. Надо было все выяснить самому, и самому же решить, что делать, — да вот, опоздал…
Дружинин рассказал, как все выяснилось. Только что звонили с почты, есть телеграмма — они вылетают завтра. Вета обещала с утра сделать пирожки. А поехать в город и встретить их на аэродроме он не сможет — работа…
Обжигаясь, Володька пил крепкий чай, но хорошего настроения и той радости, которую он испытал, увидев Дружинина, уже как не бывало. То, что мать привозит Кирилла, конечно, правильно. В своей пока еще очень короткой жизни Володька успел повидать немало людей, которые гибли от вина. Кирилл — слабый человек, одному ему с собой не справиться. Он всегда был слабаком, — подумал Володька.
— У тебя с братом добрые отношения? — вдруг, словно угадав, о чем думает Володька, спросил Дружинин.
— Разные, — нехотя ответил он.
— Я спрашиваю об этом только потому, что знаю тебя и не знаю Кирилла.
— Ну, наверное, не только поэтому, — сказал Володька. — Я понимаю… Все-таки не подарочек. — Он помолчал, прихлебывая чай. — Мы давно не виделись, а за несколько лет человек может измениться так, что встретишь и не узнаешь. У нас ведь разница в годах — шесть лет… В детстве он меня поколачивал, конечно, когда родители не видели, но это, наверно, так и положено. А в десять лет я его отколошматил, так знаете, что было? Побежал названивать отцу и матери, те примчались, охи да ахи, и мне же выволочка. Мы тогда с месяц не разговаривали… Но это детство… Я только что подумал, что он слабак. Институт бросил, недотянул… А между прочим, был там комсомольским вожаком, речи толкал, в президиумах сидел. Жил на честолюбии. Тоже ведь плохо, наверно? Хотя и это способ прятать свои слабости. Как бы верней сказать? Нет в нем прочности, что ли… Плывет, куда вода течет.
— Мать говорила, что он добрый человек, — задумчиво сказал Дружинин.
— Так ведь и доброта бывает всякая, — усмехнулся Володька. — Я вот — недобрый, это я знаю, так что мне, наверно, легче судить… Он всегда был подлизой, а маман принимала это за доброту. Просто ей так хотелось считать. Нет, Кирюха себе на уме! Приласкается, подлижется, а там, глядишь, и какая-нибудь выгода для самого себя выйдет.
Он поймал себя на том, что говорит о Кирилле раздраженно. Конечно, сейчас не стоило бы так, но и сдерживаться он не хотел. Пусть Андрей Петрович знает все, как есть на самом деле, а не как, захлебываясь от восторгов, наверняка рассказала ему о Кирилле маман. Ей-то что? Хорошее письмо, да две банки какого-нибудь палтуса — знак внимания! — и все, и маман уже готова пустить длинную слезу. Тоже слабачка не дай бог какая!
Володька знал кое-что еще, чего не должен был знать, и что, — как ему казалось, — объясняло, почему Кирилл вырос таким. Там, в военных городках, всезнающие соседи были не очень-то аккуратны в своих разговорах при детях. Вот так Володька и узнал, что, когда Кирилл родился, отец на два года бросил мать. Тогда-то и началось: с Кириллом возились как с писаной торбой, все было можно, все дозволено, — как же, безотцовщина! Володька думал, что сам-то он, по счастью, уродился в отца, в детстве ему даже нравилась этакая военная суровость, и если мать пыталась приласкать его, отворачивался, вырывался и говорил: «Ты лучше Кирку целуй, он это любит за мороженое».
Сейчас ему вспомнилось, как там, на Севере, они пошли на рыбалку, и случилось чудо. Володьке попалась кумжа. Крупная, сильная рыбина разматывала леску, рвалась, уходила на глубину, кидалась из стороны в сторону, свечкой выпрыгивала из воды, — а он, мальчишка, до боли стиснув зубы от восторга и страха, что она сорвется, подтягивал ее, отпускал и снова подтягивал, держась за катушку дрожащей рукой. Так продолжалось долго. Наконец он все-таки выволок обессилевшую рыбину на берег и сел, потому что не мог стоять…
Домой, в военный городок, он возвращался счастливый. Но в самый последний момент Кирилл сказал: «Ты устал, дай-ка ее сюда», — и, как ни сопротивлялся Володька, отобрал у него кумжу и пошел впереди, держа ее перед собой на кукане. Мать ждала их на балконе (час был уже поздний, хотя и стояла светлынь). Увидев ее, Кирилл поднял кумжу и закричал: «Смотри, какую мы поймали!»
Сейчас Володька только усмехнулся этому, случайно пришедшему воспоминанию. А тогда его трясло, и хотелось вцепиться в Кирилла, орать, колотить его за эту ложь, — он сдержался и смолчал. Потом, месяцы и годы спустя, мать часто говорила: «А помните, какую вы рыбину поймали?» — и он кивал: да, конечно, помнит…
Но когда однажды он провалился под лед и ребята притащили его домой, в замерзшей одежде, перепуганный Кирилл бросился растирать его, уложил в постель, вызвал врача… Он пробыл месяц в постели — с сильнейшим воспалением легких. Стоило открыть глаза — днем ли, ночью ли, — и перед ним Кирилл. «Пить хочешь?» Казалось, Кирилл совсем не спал, пока у Володьки не прошел кризис. «Пить хочешь?» Потом мать рассказывала, что, когда Володьку хотели забрать в больницу, Кирилл воспротивился: «Не отдам! Сам буду сидеть возле него, сколько понадобится». И — рассказывала мать — когда Володька метался в бреду, уходил в кухню, прижимался лбом к кафелю и тихо плакал. Боялся, что Володька умрет.
…Хорошие воспоминания мешались с плохими, они были не равноценны; иной раз хорошее перетягивало, другой — оказывалось где-то далеко в закоулках памяти, но Володька знал: сколько бы их ни было, плохих и хороших, его отношение к Кириллу останется прежним — р а з н ы м, как сказал Дружинину.
Они сидели в темном, холодном автобусе, где остро и неприятно пахло горелым маслом, и, казалось, Дружинин не спешил уходить, будто хотел спросить о чем-то еще и не решался… То, что он первым завел разговор о Кирилле, не обманывало Володьку.
Конечно, Дружинин не может не думать, что сулит приезд Кирилла. И, может быть, он нарочно пришел один, чтобы Вета не помешала ему завести этот разговор, в котором Володька вдруг явственно почувствовал не любопытство, а тревогу?
18
Дом есть дом — работа есть работа.
На ее столе, под стеклом, лежала записка, и она сразу узнала бисерный почерк Туфлина: «Л. И.! Сразу же, как появитесь, зайдите ко мне». Он был по-прежнему внимателен, спросил, что с сыном, не надо ли помочь, и, пожевав губами, вздохнул: