Фредерик Дуглас
Шрифт:
О своих планах они никому не рассказывали, даже детям Дугласа, но спустя три дня обвенчались на дому у священника. Только потом Дуглас повез молодую жену к себе в Анакостиа. В течение нескольких дней все американские газеты трубили об этом браке. Большая часть того, что там писалось, было неправдой. Почти все в один голос осуждали Дугласа.
Когда кандидата демократической партии Гровера Кливленда избрали президентом, уже и белые и негры заодно с ними потирали руки, заранее предвкушая удовольствие от того, как президент «выгонит в шею» заведующего протокольной частью. Да и сам Дуглас не ждал ничего иного. Его приверженность республиканской партии была широко известна. Он был «непоколебимым республиканцем» и не таил свою неприязнь к демократическому руководству.
В течение последующих двух лет Вашингтон и вся страна стали несколько лучше относиться к Дугласу. Но вряд ли кто-нибудь простил ему его женитьбу.
Настало время осуществить давнишнюю мечту. Дуглас с женой отправились в Европу.
— Не возвращайтесь, пока не повидаете по-настоящему весь свет, — напутствовал их Ингерсолл. — Не торопитесь назад! Это вознаградится сторицею!
Они путешествовали около двух лет. Дуглас вновь посетил Англию, Ирландию и Шотландию. К сожалению, не было уже тех людей, с кем он сотрудничал в прошлом, но их дети принимали его по-царски. Сестры Анна и Эллен Ричардсон, сорок лет тому назад предлагавшие Томасу Олду купить у него беглого раба, были еще живы. Эллен Дуглас целовала сморщенные щеки старушек и горячо благодарила их. В Париже Дугласы сняли квартирку, потом жили в Марселе, наблюдая плывущие по морю корабли, взбирались на древний амфитеатр в Арле. В Генуе в музее Дуглас не мог оторваться от скрипки Паганини — скрипка была его любимым инструментом. В свое время он даже немного учился играть на ней.
— Мы купим скрипку, пока мы здесь, — обещала Эллен. — Хоть и не как у Паганини, но все же скрипку.
— Что ж, ведь играть-то будет тоже не Паганини!
Под благословенным небом Италии этого было достаточно, чтобы вызвать их смех.
Пиза, Рим, Неаполь, Помпея, Сицилия… А после — Восток: Египет, Суэцкий канал, пустыни Ливии и Нил, пересекающий Африку.
Сердце Дугласа громко стучало. Он видел перед собой лицо Сэнди и горсть африканской земли на ладони юноши. Юноша этот был он сам много лет тому назад. Не эта ли горсть дала ему силы?!
Путешествие морем из Неаполя в Порт-Саид длилось четыре дня. Все это время стояла превосходная погода; однажды на рассвете они увидели прямо перед собой древний Стромболи, чьи скалистые вершины поднимаются почти отвесно над морем.
«Из всего, что я видел на своем веку в Америке, — писал Дуглас, — ничто никогда не давало мне такого полного чувства неземного покоя, такого чувства нетленной вечности и отрешенности от мира, как это плавание по Суэцкому каналу, гладкое, бесшумное скольжение меж двух песчаных насыпных берегов, зорко охраняемых английской и французской стражей. Здесь только начинаешь понимать побудительные причины английской оккупации Египта и английской политики вообще. По обеим сторонам канала тянутся без конца и без края пески пустыни, и даже в полевой бинокль не видно ничего до самого горизонта — ни жилья человеческого, ни дерева, ни кустика, ни какой бы то ни было растительности. Вековая тишина и безлюдие на гладких бесконечных песках. Лишь изредка мелькнет вдали белая полоска, еще больше подчеркивая мертвый покой песков. Это стайка фламинго, единственной птицы, обитающей в пустыне, бог весть как умудряющейся находить себе пропитание.
Но, к величайшему удивлению, здесь обнаруживаются и другие признаки жизни: внезапно мы видим фигуру тощего полуголого человека. Это молодой араб, словно возникший из желтого песка, ибо вокруг ни города, ни деревни, ни дома, ни шалаша. И тем не менее это не призрак: он уже несколько часов бежит вдоль берега с быстротою лошади и выносливостью охотничьей собаки, заунывно выкрикивая: «Бакши! Бакши! Бакши!» Он останавливает свой бег только для того, чтобы поднять кусочки хлеба и мяса, которые бросают ему с парохода. Далеко на расстоянии в дрожащем воздухе, пронизанном солнцем, возникает мираж. То
Этот полуголый тощий молодой араб и за ним мираж пустыни оставили у Дугласа неизгладимый след в памяти.
Пробыв неделю в Каире, Дуглас писал: «В Риме — немытые монахи, в Каире — завывающие, пляшущие дервиши. И те и другие одинаково глухи к велению разума».
Дугласы вернулись в Вашингтон, в свой дом на Анакостиа-Хайтс, вкусив жизнь во всей ее полноте. Они побывали вдвоем во многих странах, среди различных народов и рас; их обоих принимали люди всех оттенков кожи и приветствовали на разнообразных языках; множество рук пожимало их руки. Они изведали так много счастья, что могли позволить себе быть терпимыми ко всем нападкам.
Стрелы невежества, ревности и мелких предрассудков не долетали до них.
В июне 1889 года Фредерик Дуглас был назначен американским послом в Гаити.
ГЛАВА 20
МОЛ СЕЙНТ-НИКОЛАС
Государственный секретарь Блэйн был раздражен. Трещали все звонки, бешено метались секретари. Даже клерки в приемных соображали, что владелец пароходной компании прибыл из Нью-Йорка недаром.
«Проблема Вест-Индии» была, пожалуй, самым важным делом, оставленным Блэйну в нерешенном виде предыдущим государственным секретарем. Блэйну казалось, что он добивается успеха там, где Уильям Сьюард потерпел поражение. Обстоятельства благоприятствовали Соединенным Штатам.
Три четверти века республика Гаити хранила прочность и неуязвимость, символизируемую старинкой цитаделью над морем, но теперь ее раздирала на части гражданская война. Шесть лет тому назад было создано временное правительство генерала Легитима. Легитим постепенно укреплял свою власть, и уже через два года Франция признала его правительство. Но деловые круги Соединенных Штатов по особым причинам предпочитали иметь дело с представителями его противника, генерала Ипполита, который называл правящую клику «узурпаторами Порт-о-Пренса». Президент Кливленд послушался совета дельцов и не признал правительства Гаити. Благодаря этому многим захотелось поудить в мутной воде. Пароходные компании «США — Вест-Индия» и «Чарлстон и Флорида» энергично взялись за то, чтобы вытеснить конкурирующую с ними британскую пароходную компанию «Атлас»; некоторые круги подчеркивали острую необходимость иметь угольные порты в Караибском море. И, наконец, Соединенные Штаты питали надежду на то, что сумеют закрыть узкий Наветренный пролив — один из стратегических путей мировой торговли.
В это время посол Гаити Стефен Престон находился в Соединенных Штатах, хлопоча о признании своей страны. Блэйн играл с ним в кошки-мышки, откладывая с недели на неделю решение вопроса, тревожившего Престона, вместе с тем оказывая ему, как послу иностранной державы, официальные почести и заверяя его, что признание будет вот-вот подписано в порядке очередности новым президентом Бенджаменом Гаррисоном.
Так обстояло дело в конце мая 1889 года. Государственный секретарь Блэйн сделал два хода. Он потребовал, чтобы Престон принял следующие условия: порт для стоянки американского военного флота в Гаити и… право Соединенных Штатов представлять Гаити во всех европейских столицах! Смуглое лицо посла побледнело. Он пробормотал что-то невнятное, поклонился и вышел. Тогда государственный секретарь представил президенту Гаррисону список членов «инспекционной комиссии» для отправки в Гаити. Руководителем комиссии он предлагал назначить полковника Беверли Таккера из Виргинии.
Бумаги Блэйна так и остались лежать неподписанными на столе президента. Гаррисон вдруг ни с того ни с сего, даже никого не предупредив, признал правительство Легитима. Одновременно он назначил самого известного в Америке негра «послом-резидентом и генеральным консулом Соединенных Штатов в республике Гаити и поверенным в делах в Санто-Доминго».
— Хорошенькая история! — негодуя, воскликнул владелец пароходной компании.
Государственный секретарь Блэйн пожал плечами, стараясь сохранить достоинство.