Хозяин Фалконхерста
Шрифт:
— Мы уже милях в пяти к северу от Лендинга. Никто из этих сорвиголов не посмел за нами увязаться. Им очень хотелось за нами погнаться, но мистер Сен-Дени сказал, что лично разделается со всяким, кто ослушается его и помешает нам убраться подобру-поздорову. Он был сам не свой от злости, но твердил, что никогда не убивал ни негров, ни белых, и не желает, чтобы у него на совести повисло убийство. Скоро мы будем дома, Аполлон. Хочешь, я остановлюсь, чтобы ты натянул штаны? Они валяются тут, в фаэтоне.
— Только не это! Лучше поезжай быстрее. Кровь еще идет?
— Кажется, уже нет. Но из тебя хлестало вовсю, когда они бросили тебя в фаэтон. Мне они тоже всыпали, прежде чем позволили уехать.
— Белые сволочи думают, что они боги…
— Им уже недолго осталось своевольничать, Аполлон. Скоро наступит наше время. Слуги в кухне наперебой твердят, что корабли янки уже поднимаются вверх по реке. Скоро они возьмут Новый Орлеан. Нам, ниггерам, вот-вот подарят свободу.
Аполлон попробовал переменить позу и громко застонал.
— «Нам, ниггерам!» Вот я и побывал в твоей шкуре, Кьюп! Теперь я знаю, каково это, когда тебя раздевают и ощупывают с ног до головы. — Он уронил голову брату на колени и разрыдался.
Кьюп погладил Аполлона по волосам.
— Ты никогда меня не обижал, Аполлон. Я тебя жалею. Знаешь, как жалею? Ты гордый, ты никогда не хотел быть в роли черномазого. Что тут поделаешь? Я как был чернокожим, так чернокожим и останусь. Но ты — мой брат, Аполлон. Когда тебе больно, я тоже испытываю боль.
— Все бы прошло без сучка без задоринки, не появись этот чертов Джефф Фарнхэм. Я думал, что он в армии. Кто же знал, что этот сукин сын приехал в отпуск?
— Он — дрянь, ничтожество. Он тебе в подметки не годится, Аполлон.
Аполлон дотянулся до руки Кьюпа. Они скакали в темноте, напрягая слух в ожидании стука копыт за спиной. К счастью, никто не пустился за ними вдогонку. Неожиданно Кьюп натянул поводья. Аполлон приготовился к худшему, но Кьюп вытащил из-за пазухи какой-то предмет, который сунул Аполлону в руку. Ночной воздух пропитался запахом знакомых духов. При свете трутника Аполлон развернул шелковый платок, вынул из него клочок бумаги и, напрягая зрение, прочитал:
«Прощайте, Аполлон. — Буквы расплывались у него перед глазами. — Я думала, что влюбилась в вас. Я вас никогда не забуду. Но теперь это невозможно».
— Напрасно она так думает. Нет ничего невозможного. — Аполлон выбросил записку, но оставил себе платок: несмотря на страдания, запах ее духов пьянил его. — Настанет день, Кьюп, когда она получит от меня то, чего так хочет.
— Собираешься взять ее насильно? — усмехнулся Кьюп.
— Зачем насиловать, когда тебе отдаются по доброй воле? Так ты говоришь, что янки вот-вот возьмут Новый Орлеан?
— Ходят такие разговоры.
— В таком случае, нам остается только ждать, Кьюп. Скоро придет наш день. А пока поспешим домой. Твоя мать знает, как быстро поставить меня на ноги. А потом мы поедем в Алабаму, чтобы заставить белых негодяев сполна расплатиться за причиненное нам зло.
26
Мадам Беатрис владела секретами красоты, как и подобает от природы прелестным женщинам с небольшой примесью негритянской крови, а Жанна-Мари обладала более насущными знаниями: как при помощи кореньев и трав излечить страдающую плоть. Из пахучих сухих пучков, подвешенных под крышей чердака, она изготовила зловонную припарку, быстро поставившую Аполлона на ноги. Он больше не испытывал боли, но в его памяти навсегда остался глубокий рубец. Прежде его самолюбие страдало от мелких посягательств: то от него, как от прокаженного, шарахался сосед по бару, то торговец не мог заставить себя вымолвить слово «мистер» перед его фамилией, то первый встречный начинал бесстыдно изучать его внешность. Белые жители Лендинга знали его с детства и относились к нему с пренебрежением. На все это он научился не
Он отлично знал, что родился рабом, поскольку в его жилах бежала то ли одна шестнадцатая, то ли одна тридцать вторая негритянской крови (сама мадам Беатрис была негритянкой меньше чем на одну восьмую). Отец проявлял к нему внимание и снисходительность; затем, подростком, он был отправлен на Север, в частную школу в Коннектикуте, где к нему относились точно так же, как ко всем остальным. Его темные волосы и некоторую смуглость объясняли французским происхождением; никому в школе было невдомек, что в нем течет некая доля негритянской крови. Для преподавателей и учеников он был законным сыном состоятельного плантатора-южанина, представителем луизианской аристократии. Он пользовался популярностью среди одноклассников — отпрысков зажиточных старожилов Новой Англии, приглашался к ним на Рождество и весенние каникулы и видел только радушие по отношению к себе со стороны их родителей. Манеры его были безупречны, культуру он впитал с младенчества, она вошла в его плоть и кровь; он стремился произвести хорошее впечатление и всегда был желанным гостем.
После школы он провел один год дома, коротая время с Кьюпом за охотой и рыбалкой. Ввиду недомогания отца братья могли пренебрегать общением с соседями и наслаждаться неприхотливой жизнью на приходящей в упадок плантации. Потом, уступив настоянию отца, Аполлон вновь уехал на Север, теперь в аболиционистский Бостон, где поступил в Гарвардский колледж, восстановил прежние связи и завел новые, Особым прилежанием он не отличался, но обладал цепкой памятью и обаянием, что позволяло ему сносно успевать. Еще на первом курсе он получил весть о кончине отца и уведомление из новоорлеанской адвокатской конторы, что расходы по его образованию будут возмещаться до завершения учебы, однако на это уйдет все отцовское состояние. Вместе с этим уведомлением пришел другой документ — освобождение от рабской зависимости. Последнюю бумагу он хорошенько припрятал, чтобы сохранить прежнюю популярность среди однокашников, бывать у них в гостях и соблазнять сестер. Впрочем, вряд ли кто-то из них поверил бы, что несравненный Аполлон Бошер совсем недавно был рабом. К тому же в Бостоне, этом оплоте аболиционизма, недавнее рабское состояние вряд ли кого-либо отпугнуло бы.
Он рано понял, что неотразим для женщин и сам не может перед ними устоять. Он нисколько не сомневался, что любая женщина готова пасть к его ногам. Победы над женским полом давались ему с такой легкостью, что он самоуверенно вообразил, что нет такой женщины, которая могла бы ему отказать. Особенно пылко реагировали на него женщины более зрелого возраста, и последние два года, проведенные в пуританском Бостоне, познакомили его со многими супружескими спальнями на неприступной Бекон-стрит и на Луисбург-сквер. Благодаря этим знакомствам он приоделся, не испытывал недостатка в средствах на расходы и еще более уверился в своей неотразимости. Неудивительно, что соблазнение женщин стало его ремеслом.
Однажды ему все же пришлось поблагодарить судьбу за смуглость своей кожи: благодаря этой едва заметной особенности он был освобожден от службы в армии южан. Он не питал симпатии к целям Юга и поддерживал северян. Останься он рабом, он бы, возможно, добровольно вступил в армию северян, чтобы добиться таким образом свободы. Однако он не был больше пожизненным слугой, то есть рабом, а то обстоятельство, что Кьюп, его единокровный брат, был теперь его собственностью, даже оправдывало рабство в его глазах.