Хромовые сапоги
Шрифт:
Бобер, расставляет всю имеющуюся посуду, - это пять рюмок, четыре стопки грамм по пятьдесят, четыре фужера и четыре разнокалиберных стакана и одну чашку. Затем берет одну рюмку в качестве мерила и начинает разливать вино по бокалам. Когда Наташка отлучается, он наливает в емкости Вовкиной «таракановки» и ставит их в конце строя.
– Серега, на хрена «таракановку» налил? Она же не выдержит!
– Все нормально! Она даже не дойдет до нее! Сойдет с дистанции раньше, не реально ей дойти до конца.
Когда
– Прошу, мадам, на старт! – Бобер рукой указывает на первые фужеры с налитым вином. – Сойти с дистанции можно в любой момент! Мы же не изверги!
– Еще посмотрим, кто сойдет первым! – девушка полна решимости, ей кажется, что вина не так много и она благополучно завершит соревнования, не предполагая даже, что ее ожидает перед финишем.
– Кузя, нам бы какую-нибудь подходящую музычку! – просит Бобер. Кузя думает и снимает бабину со «Скорпами», а вместо нее ставит Жан Мишеля Жарра «магнитные поля». Быстрый ритм убийственен, но Наташка поддается ему и начинает наперегонки с Бобром опрокидывать емкости внутрь себя. Серега не торопится, предоставляя ей фору. Когда фужеры пусты он подключается к безумной гонке. Вино закончилось. Девушка опрокидывает стопку с «таракановкой» и понимает, что это не вино и она начинает гореть изнутри.
– Это нечестно! – ее язык еще не заплетается. Кузя протягивает ей стакан с рассолом, она им запивает огненную жидкость. – Договаривались о вине!
– Вино кончилось, пришлось «таракановку» разлить, - объясняет Бобер, продолжая опустошать свой ряд. Он доходит до «таракановки» и, немного морщась, пересекает финишную ленточку. Он победитель! – А теперь проигравший целует победителя! Таковы условия!
Девушка уже опьянела. Она смеясь тянется к губам моего друга, но тут случается непредвиденное. Вернее, непредвиденное Бобром! Когда она уже готова его поцеловать, выпитое спиртное проситься у нее наружу, и она не сдержав порыв, изливается на Бобра. Он, конечно, отскакивает, но часть массы попадает на него.
– О! Твою мать… - кричит он и застывает в позе облитого рвотными массами вонючими, почти как «фикалии».
Наташка убегает в ванную. Вовка осуждающе качает головой, Кузя убегает за тряпкой, ему еще не хватало облеванной квартиры!
– Ну что, Серега! Иди помогай девчонке!
– А почему я?!
– Так кто придумал все это?! – я обвожу рукой место происшествия. – Иди теперь и поучаствуй! Кроме того, тебе нужно и самому немного помыться.
Бобер осматривает себя с ног до головы. На самом деле на него почти ничего не попало. Только на рубашке есть пара пятен. Он брезгливо стряхивает частички извержения и уходит в ванную комнату. Кузя драит пол, стараясь вымыть не только рвотные массы, но и сам запах.
Я подхожу к ванной и, приоткрыв дверь, смотрю, как девушку выворачивает наизнанку. Бобер стоит рядом и держит ее, только таким образом принимая участие в устранении последствий им же содеянной мерзости.
Праздник заканчивается. Больше никому не хочется находится в квартире. Уходит Вовка, через пять минут появляются Наташа с Бобром. Она бледная и мокрая.
–
– Пойдем, я тебя провожу, - Серега все еще поддерживает ее, потому что девушка качается из стороны в сторону.
– Давайте!
Они одеваются, причем одеться Наташе помогаем мы с Кузей, который уже унес ведро и тряпку в туалет. Через несколько минут они уходят.
– Наверное, я тоже пойду, - сообщаю я Кузе.
– Ладно. С Новым годом, с новым счастьем!
– И тебя, дружище!
ГЛАВА 6.
Новый год прошел быстро и безвозвратно, после него оставались лишь воспоминания и надежда на следующий, более веселый и радостный, но уже совсем другой, взрослый и совсем самостоятельный, на новом месте и с новыми друзьями.
Пролетел и зимний отпуск. С каждой уходящей неделей мы приближались к заветной цели – своему выпуску, получению золотых с голубым просветом погон и звания лейтенант. Занятия в учебном корпусе теперь проходили намного интересней. Преподаватели будто знали, что все чему они нас научат в нашей полковой жизни нам вряд ли пригодиться. Еще бы! Они ведь приходили в училище преподавать из боевых полков, будучи сами выпускниками каких-либо военных училищ, а там к вновь приехавшим лейтенантам старожилы всегда обращались с речью, в которой присутствовали в той или иной мере перефразированные слова: «А теперь забудьте все, чему вас учили в училище и учитесь вновь!» Из всех преподаваемых на четвертом курсе предметов мы стали уважать только те, которые могли нам хоть немного пригодиться. Философия, научный коммунизм, история КПСС, а равно тактика, метеорология и прочие предметы нами почти полностью игнорировались. Нет, мы ходили на них, присутствовали на лекциях и семинарах, у нас все-таки была воинская дисциплина, но мы их не учили, преподавателей не слушали, а занимались своими делами, - либо дополнительным изучением предметов кафедры Боевого управления, это в лучшем случае, а обычно, либо читали художественную литературу, либо банально спали. Не знаю отчего, но нас за это не наказывали, все спускалось нам с рук. Чуев только грозился наказаниями, после бесед с обиженными преподавателями, далекими от истребительных полков, называл фамилии провинившихся, корил их и даже иногда сильно распалялся, но ни нарядов, ни лишений увольнений за этими угрозами так и не следовало. Вообще мы стали замечать, что наши командиры совсем отказались от порочной практики наказаний. Все сводилось только к устным предупреждениям, пустым увещеваниям и иногда даже просто шуточкам.
Таким образом, жизнь наша текла скучно, спокойно и однообразно, без крутых поворотов и неожиданностей. Занятия и увольнения, - вот и все развлечения. Хотя нет! Я чуть было не упустил из внимания одно довольно важное изменение. В конце января, после нашего возвращения из зимнего отпуска произошло событие, которое кое-что изменило и в училище, и в наших неокрепших мозгах и душах. И причиной этому мы поначалу посчитали себя. Я имею ввиду Строгина и меня. Виной всему, как нам показалось сначала, была маленькая посылочка, полученная в Андреевом поле, привезенная и переданная нами человеку, имя и адрес которого были аккуратно выведены шариковой ручкой на самом бумажном свертке, под посылочной бечевкой, крестом запечатавшей тайну, хранящуюся внутри, от посторонних глаз.