Хроники разрушенного берега
Шрифт:
«Господи, я иду!»
Я до сих пор не знаю, откуда он у нас появился. Подозреваю, что это была часть какой-то сложной бартерной сделки, в которой участвовали пятидесятикилограммовая бухта плетёного каната, триста литров бензина, две рыболовные сети с подвешенными наплавами и грузилами, редуктор от лодочного мотора «Вихрь», четыре энцефалитных костюма и объектив «Таир-3». Где-то в цепочке обмена этими чрезвычайно полезными вещами между тремя или четырьмя полевыми отрядами нашей комплексной экспедиции притаилась вакансия,
Павлик был очень аккуратный молодой человек с небольшим опрятным рюкзачком и столь же небольшим чемоданчиком из искусственной кожи. Чемоданчик сам по себе был странен, но не очень (мой тогдашний начальник отряда, например, возил с собой пластиковый «дипломат» – для карт, ведомственных документов и денег). Очень удачное решение, кстати.
Насторожила нас в рюкзачке и чемоданчике их откровенная новизна. Ну и, кроме того, на борт судна парень явился в каких-то кожаных ботинках (замечу: дело было в начале восьмидесятых, кожаные нетуристические ботинки тогда выглядели на полевом человеке, как полосатые гетры в толпе разномастной джинсовки где-нибудь на московской остановке). Да и сам мальчик был совершенно не экспедиционного типа – большеглазый, с длинными хлопающими ресницами (девушки таких любят называть «зайчиками») и по-женски манерный.
Наш завлаб привёл его на борт шаркета капитана Василича за руку, сам поставил на палубу его вещи и, словно извиняясь, пробормотал: – Ну вот, это Павлик, я предупреждал о нём, он учится в ХПИ, оформился лаборантом, – и быстро-быстро дематериализовался с трапа.
Павлик только махнул раз-другой своими бабочками-ресницами – как не обнаружил возле себя ни чемоданчика, ни рюкзачка: кто-то из наших мгновенно убрал их под палубу, и Павлик остался на ней один-одинёшенек.
Нет, не совсем так.
Он спустился в кубрик, где ему предложили чаю.
– Пахнет, – резюмировал Павлик и поднялся наверх.
Катер отшвартовался и вышел из бухты Нагаева.
Первая неожиданность ждала нас при высадке.
– Здесь что, нужны сапоги? – проговорил Павлик, брезгливо наблюдая за тем, как волны лижут берег.
– Ну… В общем-то, да, – сказал начальник отряда Володя Большой. – А тебя что, не предупредили?
Павлик сделал предельно страдальческое лицо.
– Я думал, это злая шутка, – ответил он.
– Злая – что? – не поняли мы все втроём, поэтому произнесли эти слова хором.
– Люди очень любят зло шутить, – сказал Павлик совершенно серьёзно и захлюпал носом.
Сперва мы предположили, что он таки простудился на палубе. Потом поняли: парень плачет.
Володя Большой лично снёс его на берег.
Мы ставили лагерь.
При установке лагеря из трёх палаток (жилая, кухня и камералка) любые руки очень и очень к месту. Кроме того, опыт показывает, что четыре человека ставят лагерь вдвое быстрее трёх. Объяснение этому очень простое: группа разбивается на две пары, в то время как в комбинации из трёх человек последний обычно оказывается чуть-чуть не при делах.
В паре с Павликом палатку ставил я.
– Это что? – спросил он, когда я подтолкнул к нему ошкуренную лиственничную стойку.
– Как
– Она не очень чистая, – осуждающе протянул Павлик. Но стойку взял. Правда, держал её на расстоянии вытянутой руки и отвернувшись. Наверное, с его точки зрения, она пахла. Я хотел предложить ему забивать колышки, но натолкнулся на преисполненный презрения к несовершенству мира взгляд и быстро остановился на том, что парню можно предлагать только что-нибудь подержать. Поднять с земли и поставить на землю что-либо правильно он уже был не в состоянии.
Вечером нас ждал скандал. Настоящий скандал, закончившийся здоровым мужским плачем.
– Вы что, все едите из одних мисок и пьёте из одних кружек? Я видел, Владимир их моет вместе в одном тазике! Это негигиенично!
– Твоё решение вопроса?
– У каждого должна быть своя посуда, и каждый моет её отдельно!
Павлик лёг в угол на спальный мешок и заплакал.
Нечего говорить, что отдельная посуда была выдана ему незамедлительно.
Через два дня кто-то из нас заметил, что на дне Павликовой миски растёт слой пригорелой каши…
Нет, до этого Павлику поручили обкопать лагерь канавой.
Да, лопата была грязной и ручку он мыл с мылом. Да, нажимать каблуком на плечо лопаты было слишком тяжело, а носить грунт – далеко. Но в тот раз Павлик впервые в жизни увидел мозоли. Причём мозоли были его.
Вполне скромные мозоли, замечу я. Пара обычных водянистых пузырей между большим и указательным пальцами.
После сорокаминутного навзрыд плача Павлик потребовал санрейс. Санрейс удалось заменить использованием всего нашего запаса йода и половины бинтов, после чего руки Павлика стали похожи на клешни ископаемого ракоскорпиона.
А на следующий день кто-то сделал ему короткое вежливое замечание о необходимости мытья посуды.
Павлик побледнел:
– Вы все сговорились надо мной измываться!
Здесь я хочу сказать, что как только мы поняли, что молодой человек склонен не вполне адекватно реагировать на происходящее, то стали вести себя с ним предельно аккуратно. Мы вычленили несколько основных поводов для плача: грязь, мат, громкие звуки – и искренне старались избегать их в быту. Про себя мы надеялись на обратный рейс Василичева катера и на то, что не мытьём, так катаньем заманим нашего коллегу на его борт и отправим обратно в Магадан. Пока же мальчик по каждому поводу обливался слезами, делал страдальческое лицо и хлопал ресницами.
Наконец как-то утром мы вместо Павлика обнаружили на его нарах письмо. Наизусть я его, естественно, не запомнил, но было оно что-то вроде такого:
«Вы все – нехорошие, злые, лживые, лицемерные люди. Себя я не считаю совершенством, но терпеть больше ваше присутствие не намерен. Я знаю, что до посёлка 120 километров по линии связи и на каждые 20 километров располагается избушка. Я ухожу по линии, это письмо прошу передать моим родителям по приезде экспедиции в Магадан. Пусть моя кровь падёт на ваши головы.