Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг.
Шрифт:
— У меня бывают споры с Молотовым, — признался он.
Каганович посчитал, что в такой среде, где большинство беспартийных, затрагивать внутрипартийные вопросы неправильно. Неправильными посчитал он и методы общения Хрущева с собравшимися, такие его выражения как «сотрем в порошок»{931}.
Такого же мнения придерживался и Маленков:
— Выступление на собрании беспартийных с вопросом, который следует рассматривать только на Президиуме ЦК, является недопустимой вольностью. Меня тревожит, как бы это не повторилось{932}.
Поведение Хрущева вызвало большое недовольство и Молотова:
—
Каганович, Маленков, Молотов и Булганин говорили об этом с Первухиным. «Это было 20 мая, — вспоминал последний на пленуме ЦК. — До этого никаких разговоров у меня относительно какого-либо недовольства в работе Президиума ЦК ни с кем из этих товарищей не было… Конечно, если бы я считал, что у нас все в порядке, тогда, собственно, о чем бы им со мной говорить? Я считал, что у нас не все идет гладко и что надо поговорить в Президиуме ЦК о работе, с тем чтобы улучшить обстановку. Этим они и воспользовались».
По этому поводу у Первухина был обмен мнениями с Микояном. Тот соглашался, что не надо было Хрущеву говорить перед беспартийными и обывателями о своих разногласиях с Молотовым, к тому же так неожиданно, без предварительного согласия других членов Президиума.
— Если и надо было на этом совещании выступать в отношении Молотова, поскольку среди писателей шли закулисные разговоры о Хрущеве и Молотове, то, может быть, было целесообразно договориться заранее, чтобы выступил по этому вопросу другой член Президиума ЦК, с тем чтобы не было обвинений, будто Хрущев защищает себя.
Соглашался Микоян и с тем, что в своем выступлении Хрущев допустил горячность и перебарщивание. Неправильным, по его мнению, было и то, что выступали только Хрущев да он, Микоян.
— Виноваты, что не подумали о том, кто что скажет… Получилось, что Хрущев высказал в острой форме установки нашей партии, один я поддержал его, а другие молчали. Это недостаток в нашей работе. Нужно было обсудить заранее порядок встречи с писателями, а мы этого не сделали.
Он обещал поговорить по всем этим вопросам с Хрущевым после того, как тот вернется из поездки в Финляндию{934}.
Хрущев же, очевидно, дабы удостовериться лишний раз в своей правоте, спросил Шепилова, как реагировали писатели. Тот ответил:
— Есть реакция троякая. Первая группа писателей, основная и большая, одобряет это дело, считая, что, несмотря на резкость тона, прямота постановки пойдет на пользу. Основная часть реагировала правильно. Есть вторая группа — шатающаяся. И есть третья группа, которая не согласна{935}.
Тогда же Шепилов попросил у Хрущева согласия на подготовку к печати текста его, Хрущева, выступлений перед писателями. Хрущев выразил сомнение:
— Стоит ли это делать?
— Это очень важно и было бы полезно, — убеждал Шепилов. — Давайте сделаем это. Давайте соединим оба выступления в одно{936}.
А слух о том, что поведение Хрущева на приеме писателей осуждается даже в его ближайшем окружении, разнесся по Москве{937}.
Между тем в Союзе писателей в ход пошли политические обвинения и ярлыки. Его руководители, дабы не быть обвиненными в мягкотелости, подхватили критическую дубинку из рук Хрущева.
— Борьба наша уже перешла из области литературы в область политики, — объявил Сурков на заседании парткома Московской писательской организации 21 мая 1957 г.
Обвинения, выдвинутые им, были серьезные: альманах «Литературная Москва» и возник потому, что «зарождающемуся параллельному движению» надо было иметь свой автономный орган.
— У людей, возглавлявших этот альманах, было единство политических позиций, не совпадающих с тем, к чему обязывали нас решения XX съезда.
Казакевич не соглашался с этими обвинениями и просил дать редколлегии возможность продолжить работу, но поддержки не получил. Было решено редколлегию расформировать, а позицию ее членов-коммунистов строго осудить{938}. Но это решение предстояло еще утвердить на общем собрании московских писателей-коммунистов, И 25 мая в передовой статье, возглавляемой Кочетовым «Литературной газеты» члены редколлегии «Литературной Москвы» Казакевич, Алигер, Каверин и Рудный были названы группой, «стоящей на позициях нигилизма и ревизионизма». Другие члены редколлегии, не упомянутые в газете, Паустовский, Бек и Тендряков, письменно возражали против такого разделения. Сам Казакевич пытался протестовать против «огульного осуждения» и «наклеивания ярлыков на честных советских литераторов». Его выступление на партийном собрании столичных литераторов 29 мая 1957 г. вызвало аплодисменты, но ни одного голоса в поддержку. Предложенная парткомом резолюция была принята всеми кроме двух воздержавшихся. Ими оказались Казакевич и Тендряков{939}.
В тех условиях нравственное сопротивление идеологическому нажиму сверху часто оказывалось путем молчания в ответ на публичную критику, на требование раскаяться. Ни от Дудинцева, ни от Каверина, ни от Паустовского руководители Союза писателей раскаяния не услышали. Но так как конформизм был непременным условием профессионального выживания и толкал людей к «разоружению перед партией», пусть и лицемерному, то все же многие сочли необходимым пойти на такой шаг. Алигер, например, в октябре 1957 г. заявила, что партия и выступление Хрущева помогли ей исправить «ошибки в работе». И Катаев говорил на том же партийном собрании:
— Мы должны быть благодарны партии за то, что она руководит нами, потому что писатель без идеи — это уже не глашатай правды, а жалкий обыватель{940}.
В печати началась кампания против очернительства советской действительности. Брожение умов после XX съезда КПСС было обозначено как праворевизионистские шатания. Обвинение по тем временам серьезное и неожиданное для обвиняемых. «Мы были совершенно искренними, когда отвергали обвинения в ревизионизме, ведь мы ничего не хотели ревизовать, а напротив отстаивали дух и букву законов и уставов, которые давно существовали, — писал впоследствии Л. 3. Копелев. — Мы думали, что нам нужно только сломить сопротивление арьергардов сталинщины. Однако в действительности мы противостояли советской системе, сами того не сознавая»{941}.
Но это вовсе не значит, что в стране не было осознанного сопротивления. Некоторые студенческие кружки, созданные осенью 1956 г., стали превращаться в конспиративные антиправительственные организации. Члены группы Краснопевцева в Московском университете, например, еще в начале 1957 г. восприняли письмо ЦК КПСС о мерах пресечения антипартийной и демагогической деятельности как «формальный отказ руководства СССР от курса на обновление» и пришли к выводу: раз надежды на «верхи» оказались беспочвенными, остается только самим продолжать и развивать дальше критику, причем нелегальным образом.