Инка
Шрифт:
Она обернулась и с удивлением узнала давешнего Огнеопасного деда, вот уж не ожидала повстречать его снова, да еще в таком неожиданном месте. Дед прилично заправился – он показывал ей полупустую бутылку и хвастал:
– Это… гм… огонь… только он спит. Спииить, понимаяшь. Сейчас он потекет внутрь и тама проснется, и будет дед – снова Человек.
Ветер клонил его как былинку из стороны в сторону, да и не надо ветру особенно утруждаться – любой легенький пинок сможет довершить дело: уложит заряженного деда спать прямо на землю. Зато дед кутается в старый, но очень толстый и пушистый, завидный плед, и ему, в отличие от Инки, тепло и очень радостно. Дед крякнул и, прежде чем удалиться, хитренькими смытыми глазами указал вдаль. Инка повернула голову туда, где за небольшой аллейкой заслонял горизонт огромный дом, похожий на ржавый нож из раскопок доисторических поселений. Дед кивнул и буркнул:
– А че ж, ты меня и давеча на улице не признала, и сейчас. Туда тебе, туда тридцать третья квартира, тама Аскар живет. А мы ведь с ним друзья-приятели, я и деда его знал, – тут он счел, что выболтал лишнего, оборвал хриплые речи как шерстяную нитку
Инка соскользнула с забора, скорей, скорей к дому, бежала, задыхаясь, мимо черных колонн лип, торжественно и обреченно признавая на бегу: «Нет отдыха ни во сне, ни наяву. Еще пара таких деньков – сотрусь с лица земли, вымру, как редкая этническая разновидность».
От холода она дрожала, ее нижняя челюсть отбивала ритуальный костяной стук. Инка закинула на бегу голову, прищурившись, уперлась взглядом в завесу облаков, которые не пускали ее любопытство двигаться дальше, отбрасывая назад, как охранники ночного клуба, мол, катись-ка отсюда подобру-поздорову, пока цела. Но Инка вспомнила очевидное, облака лишь холодный пар, а за ним, как за старой занавеской, в нежно-голубом и безбрежном просторе, окутанное бело-розовой дымкой, плывет Солнце. Оно, наверное, сейчас вон там, а может быть, и правее, разлучено с Землей, поймано в западню облаков. То, что его не видно, ничего не значит, оно здесь, с Инкой, а тучи – это так, импровизация, не стоит принимать их всерьез. Уаскаро тоже где-то есть и надо его обязательно отыскать.
Женщина-голос у подъезда подтвердила слова Огнеопасного деда:
– Живет здесь перуанец один, с копной кос на голове, я знаю, я мою у него полы, пойдем, провожу.
Провожатую не было видно, был только ее голос, с хрипловатыми, насмешливыми интонациями, остальное угадывалось, например, как обладательница голоса настойчиво звонит в дверь, а потом вынимает из кармана фартука связки ключей, и все не те. Инка понимает, что Уаскаро дома нет, от этого она сдувается, как рыбий пузырь, и начинает плавно опускаться в глубины самообнаружения. Ключ найден, царапнул, дверь поддалась толчку натруженного плеча, распахнулась, Инка, оставив женщину на пороге, шагнула во владения Уаскаро. Квартирка маленькая, небрежно украшенная голубыми обоями и скудной утварью небогатых москвичей, которые живут сдачей внаем квартир. Ничего лишнего: диванчик, два кресла, комод, коврик с орнаментами. Все старенькое, заношенное, чужое. Вещей Уаскаро что-то не видно, ни пепельницы, ни бумаг, ни одежды. Инка разочарованно падает на диванчик и от огорчения не может сдвинуться с места. Уронив голову, как тяжелый, бесполезный камень, она смотрела на свои сбитые ноги в сандалиях и заметила торчащий из-под дивана провод-змею. Схватившись за него как за последнюю надежду, Инка вытянула из-под низенького дивана небольшой пыльный ноутбук, а вместе с ним на середину комнаты выкатилась твердая, как камень, розовая фасолина осыпанная узором черных пятнышек. Провод ноутбука весь в узелках, может быть, это что-нибудь значит, но гадать некогда. Женщина-голос маячит у двери, от нее доносятся настойчивое покашливание и недовольные вздохи, остальное нетрудно домыслить: как она, прищурившись, с хитрецой посматривает на Инку, как вытирает красные, натруженные руки о фартук, выгребает из кармана вековую шелуху, дует в ладонь, отделяя от мусора семечки, отправляет их в большой безгубый рот, при этом исподлобья поглядывает, что это девчонка хозяйничает. Ноутбук может содержать внутри послание, но как его прочтешь, если женщина-голос стряхнула шелуху в карман и, вытирая руки о фартук, громко напомнила о своем присутствии:
– А ты что ищешь-то в чужом доме?
Инка нагнулась, схватила фасолину и, сама не зная для чего, сжала в кулачке, потом она скромно пригладила челку, вздохнула, поправила съехавшее покрывало на диванчике и выбежала прочь. По двору ей навстречу плелся погрустневший Огнеопасный дед. Он истратил запас топлива, сделался вялым и сердитым, нехотя вскарабкался за руль автобуса, что стоял недалеко от подъезда. У этой колымаги о четырех колесах были всего две пары дверей и целая коллекция вмятин на боках, отчего автобус походил на старую клячу. Когда Инка проходила мимо, Огнеопасный дед только помахал в воздухе картонкой, на ней был номер тридцать четыре. Инка забралась в доисторический автобус, который, заполучив единственного пассажира, издал победоносное ржание и радостно сорвался с места. И еще долго, мягко покачиваясь и постукивая плечом в окно, она ехала, не догадываясь о конечном пункте своего маршрута. Но неожиданно Инка оказалась в ванной, сжавшись калачиком, лежала на полу, у холодной кафельной стены. Раздумывая о маршрутах своего передвижения во сне, Инка не знала, качать головой или смеяться. Посреди кухни валялась перевернутая табуретка, треугольник пиццы оказался размазан по полу, одеяло обнаружилось на балконе, а в прихожей рухнула вешалка, и все Инкины пальто, как пьяная компашка, разметались по коридору. Еще не расправившись от сна, Инка обнаружила, что рука зверски затекла, сжата в кулак и онемела. Она протерла глаза, разжала пальцы и нашла на ладони крупную розовую фасолину из тех, что одеты в толстую вощеную кожуру с узором черных точек. В следующие минуты произошло несколько важных событий: Инка, не раздумывая, рванулась к подоконнику, вечно нецветущая лилия, извлеченная из горшочка, в котором мило дремала много лет, отправилась в свой первый и последний полет через форточку в утреннюю прохладу. Большая розовая фасолина была ласково упрятана в землю небольшого керамического горшочка Инкиными трясущимися руками, они вскоре уже по локоть были разукрашены землей. Из лейки-куропатки место захоронения фасолины окроплено несколькими каплями влаги. Все это Инка проделала с непоколебимой серьезностью, сознанием важности мероприятия и таким рвением, как если бы от этого зависела вся ее дальнейшая жизнь.
В
За две недели нежданного отпуска, что свалился на голову не как снег, а как небрежно залатанный потолок бывшей прачечной, Инка увлеклась поисками. К тому времени, когда землю керамического горшка пробил расточек фасоли Инка успела подробно исследовать маршрут автобуса номер тридцать четыре. Особенно ее интересовали окрестности ближе к конечной остановке. Там суеверная и упрямая Инка надеялась отыскать дом из сна, похожий на ржавое орудие труда со стоянок доисторического человека, а в доме том надеялась она узнать что-нибудь про Заклинателя и напасть на его след. Почти месяц прошел со времени исчезновения Уаскаро. Инка решила отыскать его в городе, не важно как, лишь бы удостовериться, что с Заклинателем все в порядке, что он жив, весел и здоров. Чтобы знать, что всему человечеству и каждому – в отдельности, а Инке – в частности, не угрожает опасность остаться в Океане Людском без указателей и ориентиров, без всякой волшебной, созидательной силы, которая радеет о встрече и направляет по тропе.
Инка приступила к поискам с невероятным рвением. Чтобы изучить окрестности маршрута автобуса номер тридцать четыре, пришлось выехать на унылую местность городских окраин. Продвигаясь по тропинке между незамысловатыми многоэтажными жилищами, слепленными тяп-ляп из цементных глыб, она вступала в контакт с местными жителями, среди которых все больше попадались настороженные, хмурые люди, стремящиеся поскорей сорваться с места и унестись прочь. Ей и самой не раз хотелось закутать лицо в шарф, чтобы не видеть сумерек во дворах и переулках окраин, хотелось бежать без оглядки, лишь бы поскорей отыскать тот ржавый дом из кирпича. Возобновляя поиски снова и снова, Инка нюхала день и всегда заранее знала, чем закончится очередная попытка. Однажды она почуяла, как тревожно на окраине, как много здесь угрожающих и непостижимых людей, чьи лица заношены, глаза – тусклы, а темные одежды – ветхи. И не разобрать: кто – чужеземец, а кто – свой. Напуганные чем-то люди пробегали мимо, не останавливаясь. Лишь взглядом, рывком, жестом намекали: «Отстань, девчонка, с расспросами, без тебя тошно». Это было оно же, холодное течение Гумбольдта в Океане Людском, воды которого так ледовиты, что сердце непроизвольно дрожит и трепещет от вечной мерзлоты. И разберись – стоящие это люди или так, дешевки, есть ли в них тайник волшебства или одна пакость и злость.
На окраине и улицы вели себя странно: кустились, разбегаясь веером от перекрестка, вились и беспорядочно ветвились, на манер лишайников и ломких сонных мхов, что норовят запутать и затянуть путника в свои скользкие холодные дебри. Идеальные улицы для того, кто хочет потеряться в городе, однако унылый и однообразный ландшафт окраин совсем не разжигал желания блуждать тут целый день. Короче говоря, ничто не облегчало ей поиски. Но когда тучи, как ветошь, становились все мягче, все тоньше, рвались и рассыпались на куски, Солнце, кивнув, выплывало, осыпало земли окраин, как щедрый меценат, золотом украшало скромные парки, газоны, оконные стекла и шерсть многочисленных дворовых псов, и все вокруг преображалось, веселело и сияло.
Когда силы покидали, а сонные, пустынные проулки нагоняли дрему, Инка судорожно начинала искать хоть что-то земное, но привлекательное, живое и вечное здесь, на планете, в городе, чтобы немного ободрить себя, чтобы вновь захотелось жить и дышать, несмотря на хмурые, тленные дома из цемента и песка. Она вглядывалась в глубь паршивеньких сквериков, всматривалась в молчаливые, равнодушно пустые дворы, окидывала взором обманчиво спокойные подъезды и с жалостью находила лишь сорванные качели и хромые скамейки. Потом, отчаявшись, взгляд ее становился рассеянным, уплывал в никуда и вдруг неожиданно находил прекрасное и вечное здесь, на планете, в городе – то недостижимое место вдалеке, где небо, дрожа, дотрагивается до Земли и укрывает ее своим легким, туманным телом.