Избранные произведения в 2-х томах. Том 2
Шрифт:
Он снова посмотрел на Горегляда, ища сочувствия, но парторг упорно молчал, только глаза его под жгучечерными бровями остро поблёскивали.
— Я издам приказ об увольнении! — решил Гостев.
— А Лавочка подаст в суд, цехком профсоюза поддержит его, суд восстановит на работе, и вам, товарищ Гостев, придётся заплатить Лавочке за вынужденный прогул из собственного кармана.
— Дожили! — Начальник цеха от волнения схватился за голову, — Нянчимся с пьяницами, только этого мне не хватало для полного счастья. Скоро с оркестром будем их встречать у проходной: сделайте, мол, божескую
— Вот это уже не принципиальный разговор, — сказал Горегляд и снова затянулся сигаретой.
— Возможно, я немного преувеличил. — Гостев за-пнулся, нервно провёл ладонью по волосам. — Ладно, если вам так хочется, товарищ Лихобор, можете заниматься перевоспитанием пьяниц. Я лично в эту возможность не верю. Всё, товарищи, как говорится: спасибо за внимание.
Заместитель начальника цеха, Несвятой и Лихобор вышли. Горегляд на минуту задержался.
— Вы что-то хотели мне сказать, Савва Владимирович?
— Да, хотел. — Гостев с трудом сдерживал возмущение. — Мне кажется, я мог бы рассчитывать на вашу поддержку, товарищ парторг. Профсоюз, возглавляемый незрелым Лихобором…
— Это верно, он ещё совсем зелёный…
— Отчего же тогда вы не поддержали меня?
— По одной причине — Лихобор был прав. При нём я этого говорить не хотел, ваш авторитет мне дорог.
— Оказывается, вы и меня воспитываете? — Гостев ещё не мог успокоиться.
— Просто я парторг цеха, в котором мы с вами работаем. Если постараемся, можем спасти Лавочку.
— А он тем временем разложит нам весь цех.
— Вот об этом можете не беспокоиться. — Горегляд ткнул окурок сигареты в пепельницу. — Мы цех коммунистического труда, где же одному алкоголику нас разложить? А токарь он отменный…
— Знаю. Ну, хорошо, посмотрим, что выйдет у вас из этого эксперимента.
— Не у вас, а у нас, — подчеркнул Горегляд.
— У нас, — сдался начальник цеха.
— Хотите ещё одно предсказание? — Горегляд неожиданно весело улыбнулся. — Через несколько лет в нашем цехе будет исключительно сильный парторг — Лука Лихобор, вот увидите.
— Надеюсь, что к тому времени успею сменить место работы.
— Желаю вам к тому времени стать директором завода. Очень славно мы сегодня поговорили. До свидания!
— У меня, к сожалению, не сложилось такого впечатления, — хмуро ответил Гостев. — Всего хорошего.
В перерыве на доске объявлений появилась карикатура в чёрной траурной рамке — расхристанный человек с большим малиново-красным, как гнилой помидор, носом пил из бутылки, ноги его переплелись в замысловатую восьмёрку. Внизу большими буквами выведено: «Пьяница и прогульщик Борис Лавочка». А ещё ниже приклеен маленький листочек — акт из вытрезвителя.
Чтобы не видеть плаката, Борис Лавочка не пошёл обедать. Весь перерыв торчал у своего стайка, с остервенением наводил порядок в инструментальном шкафчике. Но когда началась работа, подошёл к Луке, потупясь, постоял немного, рассматривая носки своих ботинок, потом хрипло, с горечью сказал:
— Не пожалел меня, друг называется. А ещё говорят: профсоюз — защитник рабочего
Лука Лихобор молчал, только гневно затрепетали ноздри прямого, короткого носа, сумрачно сдвинулись брови, отчего, как показалось Борису Лавочке, ещё тяжелее навис над его глазами высокий лоб.
— Если не снимете плакат, завтра не выйду на работу, не для того я здесь, чтобы надо мной издевались. Хотите наказывать — выгоняйте. А смеяться над собой никому не позволю, сам сорву.
— Другой повесим, — спокойно заметил Лука.
— Подлюка — вот ты кто! Разве так за добро платят?
— Хватит! — перебил Лука. — Если тебе дорог наш завод, если любишь его, не опуская глаз, сто раз пройдёшь мимо плаката и сделаешь выводы. Мы даём тебе испытание на право называться рабочим. Никто с тобой, как с писаной торбой, нянчиться не станет. Не велико удовольствие. Учти!
— Нет, не может простой человек спокойно жить на свете!
— Пьяница не может.
— Вся беда в том, что перебрал немного, — сокрушённо покачав головой, сказал Лавочка. — Не выпей я этих последних двухсот граммов, всё было бы о’кей.
Лука не улыбнулся, хотя английское слово в устах Лавочки прозвучало неожиданно комично.
— Где ты берёшь деньги на водку?
— Честно зарабатываю, — ответил Борис. — Единственная моя ошибка — перебор. Больше такого не будет. Клянусь.
— Пьянки или перебора?
— Одним словом, пусть висит плакат. Переживу.
И отошёл к своему станку. На опухшем лице застыло выражение горькой, незаслуженной обиды. Лука посмотрел ему вслед и взялся за работу. Ещё будет мороки с этим Лавочкой, ох будет! Помотает он всем нервы… А впрочем, зачем загадывать? Может, и обойдётся всё, прояснится наконец в голове у парня… Но разве выводы должен сделать только он один? Тебе, Лука, не о чём подумать? Председателю профкома огромного цеха нужно знать людей, с которыми работаешь бок о бок, и не для того, чтобы устраивать им нагоняй, очередную проработку, а для того, чтобы вовремя почувствовать боль человека, его горе, жизненную неустроенность, разочарование… Не кажется ли тебе, что ты несколько странно понимаешь свои обязанности? Нет, не кажется. Работать по-настоящему могут люди, которым хорошо живётся на свете. Не легко, а именно хорошо — в это понятие входит и удовлетворение от победы над трудностями, и разделённая любовь, и радость семейного счастья, и даже отличное настроение от только что просмотренного удачного фильма. А если женщина приходит в цех, думая о неустроенном детском садике, где её малышу и холодно, и неуютно, то какой ждать от неё работы? Оказывается, что забота о детском садике — это тоже твоя печаль, Лука Лихобор.
Все события цеховой жизни Лука рассказал отцу, и старому Лихобору показалось, будто он сам стал участником этого сложного, нелёгкого житья-бытья. Выслушав историю Лавочки, отец сказал:
— Будет тебе с ним мороки, но защитил ты его верно. Где он только, чёртов сын, деньги берёт на пропой?.. Их же прорва нужна… Степанида не говорила?
— Нет, она не знает.
— А ты должен знать, потому как угощать его всякий раз — дураков мало. Выходит, и он вносит свой пай. А откуда деньги?