Кавказ
Шрифт:
Было и еще одно принципиальное обстоятельство: горцы еще не освоили – и долго не освоят – эффективные способы войны с регулярными русскими войсками. Собираясь большими массами, рассчитывая на свою безоглядную доблесть и искусство ближнего рукопашного боя, они пытались противостоять русским в открытых столкновениях.
Судя по описаниям боевых ситуаций самим Ермоловым, он использовал в этих столкновениях те же методы, какими пользовался бы в европейской войне – с поправкой на особенности местности: он старался избегать без необходимости лобовых атак и применял глубокие обходы и удары по противнику с тыла. Ну и повторим: громил его артиллерией.
Что же касается стратегических установок, то недаром его молодость прошла в войнах с Наполеоном. Он многое усвоил. Наполеоновский принцип стремительных ударов по разбросанным в пространстве войскам
ском походе, был, как ни странно это может прозвучать, в высшей степени эффективен именно на Кавказе.
До эпохи Шамиля горские народы не выработали механизма быстрой концентрации сил на нужных направлениях.
“Наполеоновским” принципом Ермолов пользовался сам и приучал к нему своих подчиненных. Готовясь к походу в Акушу в конце 1819 года, он давал наставления Мадатову, действовавшему автономно.
Любопытно, что инструкция Мадатову написана была на французском языке, который Мадатов понимал, но говорил на нем плохо. Это был особый знак уважения, который должен был польстить самолюбивому Мадатову с его “светскими” претензиями.
“Господин генерал-майор князь Мадатов!
Гнусная измена уцмея в то время, когда вы заботились единственно о благе его семейства и о средствах возвратить ему милость правительства, поставила вас в необходимость прибегнуть к оружию, и я вполне доволен как мерами, благоразумно вами принятыми, так и исполнением оных, доказывающих деятельность и мужество, вас отличающие. Многочисленные народы, против коих вы должны действовать, не могут быть иначе предупреждены в своих предприятиях, как быстротою, вами так успешно приводимою в действие; возвращаясь всегда в ваш укрепленный лагерь, вы лишаете их способов нападать на вас и оставляете их в неизвестности о ваших намерениях”.
Письма-предписания Ермолова Мадатову содержат весьма значимые сведения.
Если Греков продолжал давление на чеченцев на севере, опираясь на Грозную, а Ермолов со своим отрядом, базируясь на крепость Внезапную, нависал над Дагестаном с северо-востока, готовясь обрушиться на Акушу, то Мадатов оперировал на юге Дагестана в мятежной области Табасарань, граничащей с владениями каракайдац-
кого уцмия.
28 августа Ермолов писал Закревскому из Внезапной: “Мадатов наш командует пречудесным войском, с ним собранные с ханства татары и весьма мало войск наших”.
Особенность отряда Мадатова заключалась именно в присутствии местных формирований – конницы Кюринского ханства, с Табасаранью граничащего, чей владетель Арслан-Хан демонстрировал полную лояльность русским. Ермолов придавал большое значение участию в боевых действиях на стороне России кавказцев. Мадатов в этом отношении был идеальным командиром – карабахский уроженец, знавший местные нравы и владевший местными языками.
Ермолов во что бы то ни стало хотел противопоставить одни кавказские народы другим. Так во время похода на Акушу он включил в состав своего отряда воинов главного союзника русских в Дагестане шамхала Тарковского: “Со мною находился шамхал, – писал он в записках, – которому поручил я начальство собранных подвластных. Не имел я ни малейшей надобности в сей сволочи, но потому приказал набрать оную, чтобы возродить за то вражду к ним акушинцев и посеять раздор, полезный на предбудущее время”.
Готовясь к походу в Дагестан и считая этот поход, как мы помним, решающим, Алексей Петрович направил Мадатову предписание, которое свидетельствует о появившейся в отношении Ермолова к покоряемым народам гибкости.
“Господину генерал-майору и кавалеру князю Мадатову.
Государю императору донес я о действии вашем в Табасарани, отдавая должное уважение благоразумным распоряжениям вашего сиятельства и быстрому исполнению оных.
Я не упустил поставить на вид доверенность, снисканную вами у подчиненных вам мусульман, которые столь храбро сражаются под вашею командой. ‹…›. Из последних действий ваших сужу я, что должен быть большой страх, между врагами нашими, ибо и добыча досталась войскам богатая, и что всего более, захвачены женщины и дети. Здесь редки весьма подобные случаи и потому должны производить полезные впечатления и послужить к убеждению их уклоняться от беспокойств и искать покровительства нашего. Потеря имущества не легко и не скоро вознаграждается. Одобряю весьма, что возвратили захваченных женщин; не говорю ничего и против освобождения пленных, ибо полезно вразумить, что русские великодушно
Это письмо, датированное 11 сентября 1819 года, не столько предписание, сколько одобрение уже принятых Мадатовым решений. Мадатов, знающий местные нравы, не отягощенный комплексом Цезаря, понимал, что одним устрашением должного результата не добьется. И он, командуя местными ополчениями против других местных ополчений, попытался примирить враждующие стороны и выступить в качестве третьей – высшей – силы.
Это было плодотворно, и Ермолов это понял.
Он уже осознавал, что его уверенность в замирении Кавказа серией сокрушительных побед над мятежниками не безусловна. А для эффективного осуществления военно-экономической блокады наиболее опасных народов необходима лояльность их соседей. Блокировать весь Кавказ было невозможно.
Гуманные жесты Мадатова могли привлечь на сторону России жителей ханств, от большинства владетелей которых Алексей Петрович твердо решил избавиться.
Мадатов теперь действовал в тех самых местах, где четверть века назад юный Ермолов впервые ощутил грозное очарование Кавказа…
Алексей Петрович готовился к решающему удару по акушинцам. В ноябре он вы-
звал из Табасарани, уже усмиренной, Мадатова с его татарской конницей и начал предварительные переговоры с противником.
“Акушинцам отправил я бумагу, – вспоминал он в записках, – коей требовал, чтобы они дали присягу на верность подданства императору, прислали лучших фамилий аманатов, не давали у себя убежища неблагонамеренным и беглецам, возвратили имеющихся у них русских пленных”.
Это были те же самые стандартные требования, которые он предъявлял и чеченцам и на которые акушинцы, защищенные горами, еще менее чеченцев склонны были обращать внимание.
“Обещал, если не согласятся, наказать оружием и взять главный город, Акуша называемый. Жителям провинции Мехтулли (лежавшей перед землями акушин-
цев. – Я. Г.), коих акушинцы склонили на свою сторону, послал я объявить, что если не останутся покойными в домах своих, разорю их до основания и пленных отошлю в Россию. Сии были в ужасном страхе…”
Последняя угроза – ссылка в Россию – была одной из самых действенных. Подобная мера уже практиковалась.
28 августа 1819 года Алексей Петрович, очевидно, готовясь широко эту меру практиковать, запрашивал Закревского: “Спроси князя Петра Михайловича (Волконского, начальника Главного штаба. – Я. Г.), где назначит он места, куда бы да мог я посылать отсюда на службу разные народы? У меня здесь столько шатунов, возмущающих спокойствие людей, готовых быть добрыми подданными государя. Хотел я чеченцев и кабардинцев отправлять в Сибирь в войска, но не знаю, как оттуда посланные даже в работу (каторжную. – Я. Г.) уходят без больших затруднений. В одном ханстве Шекинском имею я таковых недавно возвратившихся из Сибири 22 человека. Есть в Персии и даже здесь в Андрее был один. Они проходят чрез киргизов, а бухарцы как единоверцев принимают хорошо и дают всякое пособие – в прошедшем году несколько чеченцев отправил я на Камчатку из предосторожности от побегов, но сам я знаю, что это худое средство, ибо многие со временем могли бы быть годными, а не каждый вынести далекий путь может. Нельзя ли на остров Эзель в Финляндии или Архангельск? Здесь есть разные беки, беи – то есть владельцы, которые почитают храбростью и удальством собственными руками убивать своих подвластных. Нельзя наказывать их как преступников, пока законы наши не будут распространены на них, особливо когда между здешними народами подобные деяния приемлются отличием; но нельзя вразумить их, что то преступление, иначе как некоторым смирением и таковых, по мнению моему, надобно определять в службу унтер-офицерами, как людей, принадлежащих высшему сословию или здешнему дворянству. У меня теперь уже сидит один в крепости ребенок едва 18 лет возраста и уже убивший двух человек, о чем никто не сказал ни слова, как о происшествии весьма обыкновенном. Он из владельцев и хорошей фамилии отправится с кадрами в Россию. Итак, мне надобно разрешение, куда в дальние места отправлять простолюдинов в солдаты, и куда не столь далеко отправлять людей лучшего происхождения в унтер-офицеры”.