Кремнистый путь
Шрифт:
Но что-то волнует меня, и я не могу понять, что именно. Ах, да, это эхо, странное и насмешливое. Оно повторяло мои слова:
— Нина… Нива…
Я думаю об этой девушке:
— Завоюет ли она себе счастье?
Глаза у Нины, темные, строгие и смотрят они укоризненно, но зато рот у ней чувственный, и она, кажется, смущается этим.
Наконец, я перестаю думать о ней. Теперь я свободен. И тотчас у меня является торопливая жажда жизни. Страстное желание щекочет мне грудь. Я вдыхаю пьяный аромат растений; голова моя
Я ложусь на теплую землю, слушаю шорох леса и чувствую, что земля в моей власти; я наслаждаюсь ее прелестями и в счастливом безумии шепчу:
— Ты моя, ты моя!
Я был на том берегу. Нина смотрела на меня влюбленными глазами и злым голосом говорила:
— Вы дурной человек. Я вас не люблю! Не люблю!
Я смеялся.
Теперь я дома и очень рад, что снова могу заниматься систематикой растений, днем читать сочинения по ботанике, а вечером Арабские сказки.
Итак, я снова наслаждаюсь уединением.
Ах, как хороша жизнь! Как хороша! Смотрите. Слушайте. Повсюду трепетное дыхание ее. Растения тянутся к свету с надеждою. Ветер целует облачко, и оно, смущенное, взволнованное, напрасно пытается уйти от нескромных ласк. Острые лучи царственного солнца купаются в зелени и воде.
И хочется мне воздуха, солнца, свободы…
Ах, как хороша жизнь! Как хороша! Смотрите. Слушайте. Повсюду трепетное дыхание ее.
Проходит секунда, минута, час…
Вся жизнь! Вся жизнь! Проходит жизнь, наступает смерть.
И как все ничтожно перед ее таинственным лицом! В истории человечества не более смысла, чем в истории жалкой водоросли…
Ко мне в избу пришел какой-то бес и все шепчет мне на ухо старую фразу: «Все ничтожно, все одно и то же, все было!»
И потом, зачем он улыбается, этот бес?
Я хочу быть счастливым по-прежнему, хочу солнца, хочу презирать все кроме неба, звезд и самого себя. Но зачем же тоска впилась своими когтями в мой мозг?
А тут еще Нина все чаще и чаще приезжает ко мне с того берега и, забравшись с ногами на нару, по целым часам смотрит на меня злым, укоризненным, влюбленным взглядом.
Я крикнул ей в последний раз:
— Нина, милая Нина! Бросьте ваших мужиков и книжки… Переселяйтесь ко мне. Я научу вас любить цветы, небо; буду целовать ваши руки, волосы… А потом, потом я уйду от вас.
Она нахмурила брови и сказала:
— Несчастный вы человек. Я прежде завидовала вам, а теперь нет. Что-то случилось с вами, и вы скоро сами уйдете от ваших цветов.
— Милая вы девушка, — говорю я, — может быть, вы правы. Может быть. Вот я лежу так, на спине, и думаю: что это громадное, тяжелое у меня в груди? Ужасно много силы, ужасно много… Нужно ее приложить. Может быть, я брошу уединение и пойду опять
Слово
Люди, одетые в черное, пришли и связали мне руки. Проклятые! Толстыми, грубыми, шершавыми веревками они сорвали кожу с кистей моих рук и прикрутили их назад так, что правая и левая руки возненавидели друг друга, потому что всегда они были вместе и им нельзя было разорвать невольную связь.
С этого началось.
А потом эти люди, бледные, с самодовольной улыбкой на ничтожных тупых лицах, стали вокруг меня и развернули свои длинные свитки, на которых начерчены были буквы и линии.
— Читай! — сказали они холодно и властно.
И я стал разбирать эти буквы и эти линии. Сначала я не понимал скрытого смысла их. Я видел только немые точные формулы. Но формулы только притворялись точными, ибо за ними стояло нечто большее. И это большее формулы не могли вместить в себя.
А люди, одетые в черное, повторяли:
— Читай!
И когда они говорили: читай! — мне казалось, что они издеваются надо мной и говорят: умри!
Тогда я крикнул им:
— Проклятые! Если б руки мои были свободны, я разорвал бы ваши ненужные свитки, я бы истоптал их ногами. От них пахнет смертью.
Люди засмеялись, широко раскрыв свои большие рты с острыми зубами, и развернули передо мной картину, написанную белой и черной краской. Я знал, что писали эту картину они, все вместе. На ней были изображены квадраты, а на каждом квадрате стоял человек среднего роста, самодовольный и сытый.
— А где же Слово? — спросил я.
Они строго посмотрели на меня и сказали:
— Нравственность может быть и без Него. Для этого есть квадраты.
И так как они боялись, что я совершу безнравственный поступок и убью их, они тщательно осмотрели узлы веревок, дабы быть уверенными, что руки мои связаны.
Огромная черная птица с шуршащими крыльями пролетела у меня над головой. Я осмотрелся кругом. Далеко на горизонте лежали темные гребни гор, которые упирались своими вершинами в густое небо. В облаках плавал безумный красный месяц. Золотые Медведицы почему-то волновались и дрожали — и Большая, и Малая. И все было страшно. И все было странно.
За спиной у меня был черный, корявый лес. Я слышал крики кукушки, эти отзвуки приближающейся смерти; слышал мертвые стоны совы; слышал чьи-то вопли отчаяния…
Но страшнее всего было озеро, которое лежало впереди меня. Оно было неподвижно, как тайна, и красно, как кровь.
Я вздрогнул.
Люди в черном заметили мое смущенье и сказали:
— Чего ты испугался? Это озеро, в котором мы утопили Слово.
— Я это знал, — пробормотал я, — я это знал.
О, зачем озеро красно, как кровь!