Мертвецы сходят на берег
Шрифт:
– Любопытно! И это ты выяснил в Лиллезунде?
– Нет, конечно. Но и там тоже. А сперва я нашел рыбака с моторкой, он и отвез меня в город. В городе я попытался найти стекольщика, которого Арне нанимал поставить стекло и который тут, якобы, чуть не вывалился из окна. Такового я не обнаружил.
– Иными словами, твое расследование не принесло никаких результатов?
– Почему же? Наоборот. Ну, и еще я получил телеграммы в ответ на свой телефонный запрос.
Он достал из кармана три сложенные телеграммы и протянул мне. Я развернул первую:
"ПАНИЧЕСКИЙ
Текст второй телеграммы, по-видимому, был как-то связан с первым сообщением:
"ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ ВПОЛНЕ ОБОСНОВАНО ТЧК КРИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ МЕКСИКЕ ТЧК ПРЕДПОЛАГАЮ ПОТЕРЯНО ДЕВЯНОСТО ПРОЦЕНТОВ ТЧК САСТАД".
Я с удивлением посмотрел на Танкреда.
– С каких это пор ты интересуешься мексиканской революцией? И зачем тебе знать, как идет движение капитала? Ты собираешься играть на бирже?
– Ничего подобного. Я заинтересовался этим недавно. Точнее, позавчера, около десяти утра. Будешь смотреть третью телеграмму? На мой взгляд, она очень любопытна, в ней содержится ключ ко всему, что происходит в этом доме. Во всяком случае, если моя гипотеза верна.
Я буквально пожирал глазами телеграфный бланк. Нет, похоже, он вешал мне на уши длинную развесистую лапшу: телеграмма состояла из одного довольно бессмысленного слова и подписи:
"ПОЛТОРА ТЧК ХАЙДЕ".
– Что это значит?
– недовольно буркнул я.
– Полтора? Мне это ничего не говорит. И кто такие Састад, Касперсен и Хайде?
– Три хороших специалиста. Они помогли мне сориентироваться в делах, где я ничего не смыслю. Как ты понял, я заинтересовался некоторыми новыми для себя сферами.
– Стало быть, ты не хочешь мне ничего объяснить? Танкред наклонился к доске и сделал длинную рокировку. Потом он опять развалился в кресле.
– Пауль, по сути, я сейчас играю в шахматы с неким невидимым противником. Партия развивается весьма напряженно и теперь входит в эндшпиль. Я, был бы слишком плохим стратегом, если бы рассказал о своих планах. Согласен? И позволь тебе сказать: в воздухе запахло новыми комбинациями.
– Надеюсь, ты не причисляешь к своим противникам меня?
– Разумеется, нет. Однако с моей стороны было бы неразумно посвящать в свои планы и зрителей. К сожалению, зрители и сочувствующие имеют обыкновение вмешиваться в игру... Смотри-ка! Наша новая приятельница идет. Видно, ей не сидится в собственном доме.
Действительно, через двор шла Лиззи - в знакомом белом плаще и опять без зонта. Она подняла воротник и втянула голову в плечи. Словно бездомная собачонка, подумалось мне. Наш вчерашний безобразный визит со взломом оставил у меня на душе крайне неприятный осадок и вызвал массу горьких раздумий: Как помочь бедной Лиззи, не навредив еще больше? Как повел себя Пале после нашего ухода? Его лицо, при всей сдержанности и благовоспитанности, не сулило ничего хорошего, было в нем что-то неуловимо грозное, когда он все с той же улыбкой провожал нас к дверям.
Поднимаясь с кресла, Танкред многозначительно посмотрел на меня.
– Плохи дела! Пойдем послушаем, что она расскажет.
– Ну, что случилось?
Лиззи беспомощным жестом убрала со лба мокрые волосы, пальцы ее заметно задрожали. Чуть слышно она проговорила:
– Я больше так не могу... Я... не могу с ним больше оставаться...
– Он был с тобой... груб?
В лице Эббы появилось особое выражение, характерное для борцов за права женщин.
– Нет, что ты! Вовсе нет. Он никогда не бывает грубым! Наоборот, он очень внимателен, он все понимает, но в этом есть что-то ненормальное! Лучше бы он накричал, рассердился! Это было бы так по-человечески. А он... нет! Я не могу объяснить... Мне так страшно! Да, я его просто боюсь! Вот что... Очень! Очень боюсь... Моника принесла кофе и добавила в чашку полрюмки коньяку.
– Выпей, Лиззи, - сказала она ласково и спокойно.
– Выпей кофейку, успокойся. Здесь тебя все любят. Тебе надо согреться, просохнуть... И мы все обсудим и обдумаем. Ты не расскажешь, как вы поженились?
Лиззи выпила полчашки и поперхнулась. Она прокашлялась и с явным усилием посмотрела Монике прямо в лицо. Мне показалось, что этот вопрос для нее неприятен. Она с трудом сделала еще глоток и, не отрывая глаз от Моники, произнесла:
– Дело в том... Да, дело в том, что мы не женаты.
– Что ты говоришь? Не женаты?
В голосе Моники звучало искреннее недоумение.
– Священников он презирает, и поэтому о церковном венчании не могло быть и речи. А чтобы зарегистрировать гражданский брак нужны всякие документы... Он еще не получил норвежское гражданство. Он пока еще американец. И чтобы жениться, ему нужно получить какое-то разрешение американских властей. Он ждет, пока придет разрешение... Вообще-то он считает все это пустой формальностью. Он хотел, чтобы все нас считали законными супругами, потому что в нашей стране так принято, здесь у людей свои понятия - к чему их раздражать?
– Многие не в восторге от наших порядков, - бросил Танкред.
– Твой муж не одинок.
– Но ты действительно хотела стать его женой?
– спросила Эбба.
У Лиззи как будто снова ком стал в горле.
– Это... так трудно объяснить! Для меня было очень важно стать независимой, самостоятельной, когда я жила у родственников в Лиллезунде... Я была ему благодарна, я чувствовала себя обязанной за все добро, которое он для меня сделал. И он необыкновенный человек. И очень сильный. А я... я такая безвольная, слабая... И мне кажется, я теперь целиком в его власти. Раньше я думала: он такой добрый, хороший, а теперь я его боюсь... Я ведь его совершенно не знаю. Он закрыт, он сам по себе. Я даже не знаю, что он делает! И не представляю, чего он хочет, и как он жил раньше - я ничего не знаю!.. Я иногда как лунатик... брожу... Я не знаю, кто он? Вы понимаете? И что он от меня хочет? И я боюсь... Мне нужно от него уйти. Сейчас же! Немедленно!