Метаморфоза
Шрифт:
– Здесь его нет, - уверенным тоном говорит один полицейский.
– Как будто и впрямь нет, - нерешительно подтверждает второй, вглядываясь в темноту и жуя.
– Да не как будто, а точно!
– И впрямь, как будто и точно.
Первый возмущенно разводит руками и поворачивается ко мне:
– Что будем делать?
Похоже, я признан за старшего. Да не похоже, а точно. Похоже, что и точно.
– Как что делать?
– говорю я.
– Возвращаться и искать. Конечно, здесь его нет. Не мог же он через оцепление.
– Куда возвращаться-то?
– без особого энтузиазма осведомляется любитель точности.
– Назад-то не пустят.
Я резко его осаживаю:
– То есть как это не пустят?
Тогда все участники тарана обступают меня и с громадным воодушевлением начинают меня убеждать, что назад пути нет, что цепь нас не пустит, что разбить ее можно, только взяв разгон, а где ж его взять, этот разгон, когда вокруг газоны одни, и дороги для машин, и тьма проклятущая, и что того, кого ищут, и без нас найдут (почти наверняка найдут, да не почти, а наверняка, ага, почти наверняка наверняка), никуда он, голубчик, не денется, и не таких вылавливали, рассказать - не поверю, а смена у них давно кончилась, и виданное ли дело, столько народу на одного какого-то штатского бросать, добро бы еще отверженца или безнадежника, а то самого простого душителя, и что если я прикажу им сейчас назад, то они за себя не ручаются, и вообще не по-человечески это, люди-то устали, ночь на дворе, и было бы лучше, если бы я шел своей дорогой и к занятым людям не приставал, не мешал им выполнять свой служебный долг и охранять городское спокойствие, весьма хрупкое очень, лучше бы я им спасибо сказал, что из космопорта вырвался, еще неизвестно, когда оттуда выпускать станут, сказал бы спасибо-то, пока цел.
– Верно говорите, ребята! Ишь, развоевался от нечего делать!
– раздался из неподвижной цепи голос, и тут же ему вторит другой, с командной ноткой:
– Охраняющий Скваль! Два ночных дежурства вне очереди!
– Да за что?
– ноет Скваль.
– Пад-твердить!
– Подтверждаю: Сквалю два ночных дежурства вне очереди.
Светит луна, светят синие фонари, только сгущая тьму, я обнаруживаю, что полицейские делись куда-то и вокруг меня уже никого, только сзади, за оцеплением, оживленный гомон и сияние тысяч окон, и я уже не знаю, куда бежать, за кем гнаться. Я болен. Я впитываю бессмыслие мира.
Входная дверь снова распахивается, появляется мой напарник по асассинальной инвестигации - Эрих Фей. Плащ его исчез, и без плаща он куда больше похож на полицейского, прищуриться - ну просто вылитый полицейский. Он машет мне рукой и кричит, как будто издалека:
– Нашли?
– Нет!
– тоже надсаживаюсь я почему-то.
– А вы?
– Нет еще. Но найдем, обязательно найдем! Нахождение или позор - вот наш девиз! Подождите меня, скоро я к вам присоединюсь!
– Вы лучше скажите, чтобы мен...
Но он уже не слышит, он уже внутри здания, и дверь бесшумно за ним закрылась, и тень его на живописном стекле расплывается и стремительно бледнеет.
Я - один. Ночь.
Прекрасная ночь. Удивительное спокойствие. Свежий воздух. Прохлада. Не хватает только шезлонга и чашечки крепкого галлинского кофе, каким потчевали меня в магистрате. Изваяниями застывшие, стоят ко мне спинами полицейские цепи охранения. Молчат и словно не дышат. Я неторопливо хожу взад-вперед вдоль цепи, что-то раздраженно бурчу себе под нос. У меня очень разозленный и нахохленный вид. Начинаю чувствовать, как давно я не спал и не ел - слишком длинные сутки на этой планете. Чтобы привыкнуть, нужна адаптация.
Погруженный в себя, я не сразу улавливаю шорох, исходящий от дерева метрах в двадцати впереди меня. То есть улавливаю, но думаю при этом, что какое странное дерево, я не помню, чтобы такие были оставлены в обитаемой зоне Галлины. Я вообще такого не помню - со стволом, похожим на трахею, с удивительно мясистыми, ушеобразными листьями, наверняка экспортный декор, запрещенный к провозу, надо бы и это дерево вписать в счет магистрату. Бедняга Коперник... И вдруг вижу, как с дерева кошкой соскальзывает человек, и узнаю тотчас же в нем того официала, и первая мысль - он не мог прорваться сквозь цепь охранения, каким образом... Официал стоит спиной ко мне и внимательно разглядывает порванную штанину.
– Эй!
– спохватываюсь я.
– Стой! Стой, мерррзавец!
Тот подпрыгивает и со знакомым уже страшным топотом убегает. Я за ним.
– Стой! Держи!
– ору я ему вослед.
– Вот он! Хватайте его!
Оцепление неподвижно. Никому не хочется два ночных дежурства вне очереди. Я продолжаю погоню в полном одиночестве. Я бегаю очень хорошо. Это у меня с детства. Но и соперник мне достался из длинноногих.
– Стой, Мурурова, ты арестован!
– Как бы не так, - тяжело сопя, отвечает официал.
– Ты меня сначала схвати. Произведи предварительное задержание.
Я прибавляю скорость. Он тоже.
– Врешь, не уйдешь!
– Еще как уйду!
Мы бежим в темноте, я ориентируюсь только по топоту. Удивительно тут устроено освещение. Но у нас, у куаферов, есть особое, ночное зрение развивается тренировками и медицинским вмешательством, тайну которого до поры до времени я раскрыть не могу, потому что и сам толком ничего не знаю, не разбираюсь я в глазной медицине.
Внезапно я обнаруживаю, что бегу уже по узкому коридору между домами, неизвестно откуда взявшимися, впереди все так же топочет официал. Тесно, я не зря назвал эту улицу коридором, таких узких улиц не бывает на свете. Навстречу мне мчатся огромные тусклые фонари (на секунду я слепну, перестраивая зрение на дневное), в два ряда налепленные на стены чуть повыше моей головы, и, ребята, наступает вдруг такой момент, когда бег захватывает меня (удивительное чувство, клянусь), когда тело, как в детском сне, становится почти невесомым, достаточно только чуть-чуть оттолкнуться ногами от покрытия, очень твердого, между прочим, и я парю, мужики, и это уже не погоня, это уже полет, бег в свое удовольствие, я быстр как скоростная машина, я легок, и движение мое мощно, и усилия неощутимы. Официал Мурурова с непередаваемой, присущей только ему грацией, бежит впереди меня и вместе со мной радуется, ребята, жизни. О-го-го! Он прижал руки к бокам, откинул назад голову, волосы, как флаги, трещат На ветру, а топот, о друзья мои дорогие, топот доносится как бы не от него, топот подобен... чему же он подобен-то в прах его засвети? Он подобен грому - точно, ребята, подобен грому, доброму и внимательному, который радуется вместе с ним, который согласился подыграть нам в нашей игре-погоне и задать оптимальный ритм, и мы благодарны ему. Оба дома, между которыми мы бежим, во исполнение нашей сегодняшней затаенной мечты, растянулись до длины, практически бесконечной.
Официал вдруг чертыхается.
– Да что такое?!
– говорит он, громко дыша.
– Это просто бесконечная какая-то улица!
И голос его несносен. Неуместен, отвратительно фальцетен сам тембр его голоса. Парение сразу же прекращается, я уже просто бегу. Усталости, впрочем, нет, и дыхание мое ровно. Я хороший бегун, потому сразу соображаю, что в таком темпе не то что километр - трехсотку не выдержишь, - и мне странно, ведь я пробежал намного больше километра. Я решаю поддержать разговор и окликаю официала:
– Эй, слышишь? Мурурова!
– Ну?
– недовольно откликается тот.
– Чего тебе?
– Действительно странная улица.
Он сосредоточенно дышит и, похоже, топает еще громче. Затем разражается нецензурной бранью.
– Эй!
– говорю я, иронически приподнимая левую бровь.
– Эй, там! Не боитесь сорвать дыхание?
– А не боюсь, идиот я этакий! Дыхание! Знаешь, что это за улица?
– Я в вашей географии пока еще слаб, - честно признаюсь я.
– Я очень давно здесь не был, и тогда все было по-другому.