Между никогда и навечно
Шрифт:
— Ты не можешь ее очеловечивать. Не можешь вот так просто сделать ее жалостливым персонажем в истории моей жизни. Она не такая. Нет. Она злодейка. Она плохая, Леви. А ты просто… ты просто… приветствуешь ее? Встречаешь с распростертыми объятиями? Даешь ей работу? Позволяешь ей быть с твоим ребенком?
Леви качает головой.
— Не вмешивай сюда Бринн. Не осуждай мои решения как ее родителя.
— Как мне этого не делать? Ты видел, как Шэрон обращалась со мной. Сколько ночей ты оставлял меня ночевать у себя, потому что в моем доме было не безопасно? Сколько
— Саванна, пожалуйста, просто поверь мне, когда я скажу, что все изменилось. Она изменилась. Всю прошлую ночь ты защищала Торрена, говоря, что он не тот человек, которым я его считаю. Почему этого не может быть с твоей…
— Это другое!
— Нет! Не все черное и белое, помнишь? Шэрон — наркоманка. Она была для тебя ужасной матерью. Будучи под кайфом, она была ужасным человеком, а ты заслуживала гораздо лучшего. Это факты. Но также факт и то, что Терри подсадил ее на наркоту и поддерживал ее зависимость, и он жестоко с ней обращался и использовал, и она была слишком испорчена, чтобы что-то с этим сделать. Ситуация твоей мамы — не твоя, а ее — это серый цвет. И она, как и ты, еще как-то ухитрилась вытащить себя с гребаного дна. Это заслуживает уважения.
Тишина тянется, пока мы смотрим друг на друга. Я держусь, держусь, держусь, а потом ломаюсь.
— Я не могу, — шепчу я, закрывая глаза из-за слез. — Я не могу простить ее, Леви.
Чувствую, как он снова сокращает расстояние, вновь беря меня за руки.
— Я не прошу тебя об этом. Но она важна для Бринн, а Бринн заслуживает людей, которые ее любят. Моя мать не изменилась. А родители Джулс… они еще хуже. Они ужасны, и даже Джулианна не хотела, чтобы они были рядом с Бринн. Но Шэрон… Шэрон заботится о ней. Шэрон любит ее. Бринн уже слишком много потеряла. Она заслуживает большего, чем одного меня.
Мое сердце замирает. Я знаю, что он прав.
И в любом случае это не имеет значения, не так ли? Через два коротких месяца я вернусь в Лос-Анджелес и, скорее всего, больше никогда не увижу этих людей. Ни Леви. Ни Бринн. Ни Шэрон. От этой мысли у меня болит все тело. Почему каждый раз, когда я приближаюсь к Леви, вселенная вырывает его у меня? Это больная е*анутая шутка. Игра. Меня так это злит, и все, что я хочу сделать, это наброситься на кого-нибудь. Ударить сильнее. Но я так устала злиться.
И все же…
Здесь должно скрываться нечто большее, верно? Леви восстанавливает мой старый район. Устроил мою маму на работу, когда она все потеряла. В построенном им доме оборудовал музыкальную комнату. Сказал, что никогда не любил Джулианну. Что женился на ней, потому что она была больна.
Неужели причина лишь в том, что он хороший парень с комплексом спасителя?
Но он сказал, что я всегда была его. Что я всегда была его «навечно».
Когда-то я думала, что приму Леви Купера любым возможным способом, если это будет означать, что в его мире для меня найдется место. Остается ли сейчас это утверждение по-прежнему верным? Найдется ли для него место в моем
Я делаю глубокий вдох и толкаю Леви в грудь, заставляя его отступить на шаг.
— Прошлой ночью ты сказал, что я твоя «навечно», — прямо говорю я, и с его лица сходят все эмоции. — Ты говорил серьезно или просто ляпнул по-пьяни? Наплел красивую ложь под действием виски?
Он не отвечает. Его челюсть напрягается, мышца на щеке дергается. Я прищуриваюсь.
— Нечего сказать, Купер? Бросаешься громкими словами, но при свете дня молчишь?
Он смотрит на меня так, будто думает, что я пытаюсь загнать его в угол. Заставить его выбирать между мной и Шэрон. Мной и Бринн. Я бы так не поступила. Я просто устала от лжи и секретов.
— Неважно, что я сказал, — наконец говорит он. — Это никогда не сработает. Как только съемки закончатся, ты вернешься в Голливуд к твоей жизни, а я останусь здесь с моей.
Твоя жизнь. Моя жизнь. Не наша. Никогда не наша.
— Ты спроектировал этот дом для меня? — спрашиваю я, меняя тактику.
Еще одно моргание. Еще одно подергивание мышц. Ни одного слова.
— Когда ты его построил, Леви?
Он сглатывает, и я могу сказать, что он колеблется. Когда он открывает рот, чтобы заговорить, я опираюсь на машину на случай, если не выдержу его слов.
— Прошло около года ремиссии Джулианны перед тем, как она заболела во второй раз. Я построил его в то время.
— Она помогала тебе спроектировать его? С момента вашей свадьбы?
Леви качает головой.
— Мы жили отдельно.
— Почему там музыкальная комната?
Он не отвечает.
— Ты собирался с ней развестись?
Все еще нет ответа.
— Дай мне хоть что-нибудь, Леви. Пожалуйста. Просто дай мне хоть что-нибудь.
Все еще никакого ответа. Я издаю смешок. Грустный и усталый. Я открываю дверцу машины позади себя и широко ее распахиваю. Убеждаюсь, что, когда мы снова встречаемся с ним взглядами, мой — суровый. Я ничего не чувствую. Ничего не показываю.
— Ты — трус, Леви Купер. И всегда был трусом. В этом ни капли серого цвета.
Забравшись в машину, я спокойно закрываю дверцу и смотрю вперед, пока Рыжий не садится на водительское сиденье. Прежде чем заговорить, он ждет, пока мы выедем обратно на межштатную автомагистраль.
— Ты в порядке, малышка?
Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. Мои «авиаторы» остались у Леви. Я вздыхаю и честно отвечаю:
— Нет, я так не думаю.
Глава 31
ЛЕВИ
Стоя на тротуаре, я наблюдаю, как уезжает Саванна, и горло сжимает чувство вины.
Дай мне хоть что-нибудь. Пожалуйста.
Я бы отдал ей все, если бы мог.
Я так много времени провел за выбором, боясь упустить хоть одну деталь, за которую несу ответственность, что даже не могу понять, как остановиться. А поняв, я бы даже не знал, как это сделать. Силиконовое обручальное кольцо обжигает мне палец, и я сжимаю кулак, чтобы облегчить воображаемое жжение.