Отказать Пигмалиону
Шрифт:
– Что ты хочешь, это же Большой! – Юрий сел чуть в отдалении от всех, закинув ногу на ногу. В этой позе был и вызов, и надменность, и обида. Все это относилось прежде всего к Варваре Сергеевне.
– Думаю, не только из-за того, что это Большой театр. Имя Али уже очень известно, она ведь выступала и в Италии, и в Вене? – Аня одернула брата, удивляясь его нетактичности.
– Да, пока все складывается удачно – ее приглашают многие известные театры. – Вадим благодарно взглянул на сестру. Он очень волновался: выступление в Большом – это признание не только таланта Али, но и его, продюсера, импресарио. Когда им позвонили из Большого и обратились с просьбой принять участие в этом концерте, они своим ушам не поверили.
– Ага, боятся талант упустить. – Бочкин довольно потирал
– Да, кстати, вот программки. – Вадим раздал беленькие буклетики. – Обратите внимание, с кем на одной сцене будет петь Аля.
Варвара Сергеевна, которая давно уже узнала, что это будет за концерт – связи у нее еще оставались, сказала:
– Вадим, я хочу тебя поздравить уже сейчас. До того, как Аля выйдет на сцену. Я очень рада вашим успехам. А вам, Елена Семеновна и Алекс, могу позавидовать – дочь очень талантлива.
Елена Семеновна, державшаяся спокойно, ответила:
– Варвара Сергеевна, если бы не ваш сын, никто бы и не узнал, какой у нее голос. Это вам спасибо!
– Я присоединяюсь к благодарности. – Алекс Тенин, покинув свой игрушечный австрийский мир, в размашистой Москве подрастерял винтажный лоск. Он стал проще, как будто воспоминания о молодости заставили его признать свои игры несерьезными.
Тем временем погас свет и поднялся занавес. В зале стало темно, и в этой темноте, скрывшей лица, стало удобно думать о своем. Хорошо было невнимательно, почти как дома, внимать звукам классических арий, с легким интересом следить за фуэте и па-де-труа, разглядывать костюмы, декорации, с любопытством улавливая движения в кулисах. В наступившем полумраке можно было, не таясь, оглядеть зал – ничего занимательнее, чем увлеченные сопереживанием людские лица, природа еще не создала. Зрители директорской ложи, томимые ожиданием, немного расслабились, и каждый уже думал о своем, не заботясь о выражении лица.
Вадим, нахмуренный, ждал выступления Али и сочинял слова поздравления. Он гнал от себя мысли о неизбежном выяснении отношений, которым придется заняться в ближайшем будущем. Фигура брата его раздражала своей красивой позерской монументальностью.
Досужий Тенин, наблюдая за братьями, думал о том, что родственникам дружить сложно. Единственный выход «вести себя с ними так, как будто видишь их раз в месяц». Правда, чьи это были слова, Тенин вспомнить не смог. Все случившееся с ним – появление дочери и встреча с ее матерью – он пережил удивительно спокойно. В глубине души Алекс всегда знал, что в его жизни обязательно случится нечто, что нарушит тщательно созданную эстетскую конструкцию – совершенства в жизни нет. Но Аля появилась вовремя – уже хотелось кого-то целовать по-отечески и не чувствовать себя нелепым и смешным. Уже думалось о завещании. «Какая коллекция книг! Жаль будет, если ее распродадут, растащат. И дом тоже жаль, я столько вложил сюда души. Наследники никогда не понимают, сколько стоит доставшееся им наследство. Они в этом смысле неблагодарны, и все же лучше, когда они есть». Уже бывали грустные, полные неясных томлений вечера. Если в молодости томление – признак приближающейся любви, то в зрелом возрасте это признак неясных разочарований. Уже хотелось непорядка, суеты вокруг себя, уже пугала тишина одиночества.
Сидя сейчас в ложе Большого театра, Тенин признавался себе, что время, проведенное с Алей, было одно из самых лучших в его жизни, поскольку он жил для кого-то, а это оказалось интереснее, чем жить для себя. «Странно, что не любовь вспоминаю, не приобретения, не успех. Вспоминаю прогулки по музеям с этой девушкой, своей дочерью. Дети – смысл жизни? Боже, как банально и как верно. Елена воспитала отличную дочь, или дочь выросла вопреки установкам матери. В этом еще придется разбираться – отношения у них не простые, это заметно. А что, пусть живет у меня. Дом огромный, обустроенный, приучу вести хозяйство. Это сложное, кропотливое дело. Господи, я о чем! Она же певица, она должна петь, гастролировать… Впрочем, время покажет…» Алекс Тенин улыбнулся – он не забыл, как Аля встретила новость о том, что она его дочь.
– Я привыкла
– Мы с тобой, – поправил ее Тенин.
– С тобой… – повторила Аля и рассмеялась. – Еще долго буду путаться.
Что на самом деле чувствовала Аля, никто не узнал, ее поведение почти не изменилось. Скорее всего, привычка жить с матерью и воспитанная твердая убежденность, что так будет всегда, заставляли воспринимать Тенина как некий элемент новой, сказочной жизни, в которую ее ввел Вадим.
Елена Семеновна внешне сохраняла спокойствие – она была уверена в дочери, но в одеревеневшей от былых трудностей душе расправляли крылья мучительные сомнения. «Что важнее – вовремя помытая посуда или разговор по душам? Сделанные уроки или безумное в своей радостной беспорядочности воскресенье, совместные прогулки, блаженное ничегонеделание, беспорядок? В какой степени она была счастлива со мной? И почему я не нашла в себе силы быть иной? Доброй и великодушной быть сложнее, что бы ни утверждали иные умники. Строгость и жесткость – у них всегда под рукой удобные доводы. А веских причин для счастливой мягкости и безалаберности почти не бывает. Счастлива ли моя дочь, стоящая сейчас на этой сцене? Или она выполняет долг, свой дочерний долг? Была ли я честна с ней? Это большой вопрос, кто от кого зависел больше. Она моя опора, мой стержень. Повзрослев, такие дети не всегда счастливы в своей любви, как раз из-за этого». – Эти мысли были мучительны своей запоздалостью и отсутствием ответа на них. К остальному интерес у Елены Семеновны был небольшой, скорее вежливый. Даже к Алексу Тенину, человеку, которого она так когда-то любила.
Варвара Сергеевна, сидя между сыновьями, вспоминала мужа и их давний театральный вечер. Тогда они слушали «Евгения Онегина», а певица, исполнявшая партию резвушки Ольги, была так толста, что от ее тяжелых шагов качались бутафорские колонны. «Как не вовремя я это вспомнила!» – укоряла она себя, стараясь не расхохотаться.
Аля появилась неожиданно. Невидимый конферансье произнес фамилию Корсакова, а зрители директорской ложи внезапно очнулись, когда на сцене появилась фигура в черном длинном платье с белой розой у корсажа. На сцене Аля казалось высокой, статной – роста ей добавила высокая прическа. Когда наступила тишина и зазвучали первые звуки музыки, сердце Вадима сжалось – Аля еще не произнесла ни звука, а он своим чутьем, тем самым, которое привело его в этот бизнес, понял – это триумф. Спроси его, в чем дело, откуда такая уверенность, он не ответил бы. Но душу переполнял точно такой восторг и такое ликование, какое Вадим почувствовал тогда, под открытым окном Дома творчества.
Аля держалась свободно, ее жесты были скупы, но не скованны. Она спокойно смотрела в зал, а голос, все тот же голос с небольшой, еле заметной хрипотцой, звучал по-женски полно, сочно, уверенно. Вадим помнил все ее выступления – и тогда в Москве, и в Зальцбурге, и в Вене, куда они ездили по приглашению музыкального общества. Вадим уже мог сравнивать и понимал, что этот голос ему принесет миллионы, а Алю сделает не только богатой, но и всемирно известной. «Случилось!» – думал он и понимал, что создал звезду.
Они сидели близко, и он видел ее лицо, темные глаза, яркий рот. Вадим видел ее фигуру – уже не сутулую, тонкую, как бы изломанную, а с широким разворотом мягких полных плеч, высокую грудь, подчеркнутую глубоким декольте. И руки, полноватые, белые, – это были руки молодой женщины. «Она совсем другая стала. Я это знал, но увидел только сейчас», – Вадим вздохнул, и в это время зал взорвался аплодисментами. Аля склонилась в поклоне, выпрямилась, приняла цветы из рук выпорхнувшей из-за кулис девчушки и повернула голову в сторону ложи. Она увидела их сразу – поклонилась еще раз, специально для них, а потом улыбнулась такой счастливой, влюбленной улыбкой, что у Варвары Сергеевны зашлось сердце. Она поняла, что улыбка принадлежала Юрию.