Повесть о жизни и смерти
Шрифт:
— Произошло это, разумеется, по вине антител? — спросил я.
— Несомненно. Так нам по крайней мере объяснили.
— Мы думаем иначе. Пересаженные ткани потому отпадают, что прививка сопровождается воспалением. Устраните это зло, и ткани приживут. Мы не жалеем антибиотиков во время операции, и сердца приживают…
Прежний Антон высмеял бы меня и с непогрешимостью невежды сурово осудил. Ничего другого не остается тем, кому чужие представления заменяют свои. Нынешний Антон подумал и сказал:
— А я уже хотел вам дать совет, как на время пересадки и приживления органов подавить деятельность костного мозга и задержать образование антител.
Он не сомневался, что эта
Смущенный моим удивленным видом, Антон поспешил добавить:
— Выключить следует, конечно, ненадолго…
— Примерно на неделю-другую? — испытывал я знания моего собеседника.
— Возможно и так, — с еще меньшей уверенностью проговорил он.
Смущение Антона натолкнуло меня на мысль, что чутье педагога мне изменило, и я дружелюбно заметил:
— Подавить костный мы умеем, облучим и выведем из строя, а как его потом включим?
Подобные выдумки, питаемые благочестивым намерением внести свою лепту в науку и заодно поразить мое воображение, Антон время от времени мне подносил. Трудно сказать, чего в них было больше — легкомыслия или невежества. Так же неприглядно выглядела теория, привезенная им из Абхазии. Он принял всерьез мой совет выяснить у горцев причину их долголетия. Наблюдения убедили его, что источником их здоровья и долгой жизни служит горный воздух, насыщенный кислородом и озоном. Старость, таким образом, не что иное, как результат кислородного голодания организма. И в самом деле, продолжительность жизни в животном царстве зависит от величины дыхательной поверхности организма и его способности усваивать кислород. Так, например, бактерии, воспринимающие кислород всей поверхностью тела, дольше всех на земле живут. Доказательством служит простой математический расчет. Вес бактерии в тридцать миллиардов раз меньше нашего, следовательно, век ее, если человеческий в среднем шестьдесят лет, не должен превышать двух десятых секунды. Между тем, промежуток между делением бактерии длится час, и живет она таким образом во много тысяч раз дольше любого из нас…
Все в этой теории выглядело стройно и убедительно, за исключением того, что идея была не нова и давно отвергнута наукой. Я не стал возражать и был за это вознагражден нежной и признательной улыбкой.
Мой помощник сдержал свое слово и не отставал от нас. Он немало потрудился и серьезно помог нам в опытах, и весьма нелегких. Мы воздавали ему должное. Даже Надежда Васильевна, не склонная признавать за ним какие-либо достоинства, на этот раз изменила себе и без признаков лукавства сказала:
— Наш сухумский беглец до такой степени прилежен, что забывает жаловаться на головную боль.
Я вступился за него и упрекнул ее в излишней жестокости. Она бросила на меня взгляд, придававший ей сходство с обиженным ребенком, и многозначительно добавила:
— У него хорошая память, он еще вспомнит…
Прежде чем перейти к новым работам, которым мы придавали большое значение, я собрал сотрудников и изложил суть и порядок предстоящих опытов. Не то, чтобы я ждал серьезных возражений, но в пылу обсуждений и споров могла прорваться и немаловажная мысль. Мои соображения сводились к следующему. Надо отказаться от прежнего способа пересадки. Слишком часто у животных воспаляются легкие и в дыхательных путях накапливается слизь. Недопустимо, чтобы такое, казалось, побочное, обстоятельство
— Попробуем, — предложил я, — приживлять сердце без легких. До сих пор эти опыты нам не удавались, животные гибли в первые же сутки. Мы должны сшивать лучше сосуды, их будет теперь восемь. Нужны искусство и сноровка, дальнейшее зависит от наших стараний.
Антон предложил для пересадки сердце щенка. Молодой и сильный орган скорее приживет в чужом организме. Мы с ним согласились.
Прошло немало месяцев в поисках и сборах, прежде чем мы были к опытам готовы. Каждый выполнил к сроку свое задание, не отстал от нас и Антон. Еще одно сомнение, тяжелое раздумье, и последняя преграда пала.
Первая операция прошла более чем удачно. Маленькое сердечко подшили рядом с большим, и в груди собаки забились два сердца. В артериях конечностей прощупывались два пульса — слабый и частый собственного сердца собаки и более замедленный, но наполненный — пересаженного. Кровообращение как будто осуществлялось главным образом сердцем щенка. Вскоре и ритм сердец стал совпадать.
Проснувшись после наркоза, собака поела и, нормально реагируя на окружающее, бродила по собачнику.
Настал день, которого все мы с тревогой и надеждой ждали: предстояло удалить сердце собаки и оставить организм на попечении сердца щенка. Операция удалась, и все же собаку мы потеряли — маленькое сердце не справилось с кровяным давлением взрослого животного, наступил отек легких и смерть. Антон больше всех был этим подавлен и винил в неудаче себя. Я поспешил его успокоить:
— Мы когда-нибудь эту операцию повторим еще, она многому меня научила.
Неудачи преследовали нас. Следующая собака поплатилась жизнью за то, что сосуды ее были уже сосудов пересаженного сердца и неудобно расположены против него. Животные гибли от непредвиденных причин, — тридцать из ста пятидесяти остались на операционном столе, сорок семь погибли в течение первых двух суток, десять прожили семьдесят два часа и только одна — шестнадцать дней. Когда после долгих физических и душевных терзаний нам удалось сохранить жизнь собаки в течение тридцати дней, мы могли наконец считать, что труды наши не были напрасными.
Ничто теперь не мешало хирургам воспользоваться опытом лаборатории и больному сердцу человека дать в помощь другое. И операция, и уход будут проще и легче. У человека более удачно строение грудной клетки и выгодно расположены крупные сосуды. Больной останется в постели, пока не срастутся кровеносные сосуды, от животных мы этого добиться не могли.
В те безоблачные дни, отмеченные дружелюбием и взаимным расположением, когда, казалось, ничто не могло меня рассорить с Антоном, между нами неожиданно возникла размолвка, памятная мне по сей день. Я не мог себе представить тогда, что наша милая перебранка станет зловещим началом великих и малых печалей и что придут дни, когда я прокляну нашу встречу на фронте и возвращение Антона в Москву.
Случилось' это под воскресенье, в холодный декабрьский вечер. Я задержался в лаборатории за книгой, и было уже поздно, когда вспомнил, что должен в понедельник сдать статью в журнал. Домашняя обстановка обычно не располагает меня к серьезной и вдумчивой работе.
То ли сама лаборатория, где мои мысли напряжены, настраивает меня на творческий лад, то ли близость препаратов и запах химикалиев благотворно действуют на мое воображение, кто знает… Было уже около десяти часов вечера, когда в дверь постучались и вошел Антон. Его неожиданный приход не удивил меня. Мы в последнее время подолгу задерживались на работе. Он выглядел озабоченным и, после обычных заверений, что не отнимет у меня много времени, сразу же перешел к делу.