Приходи в воскресенье
Шрифт:
В заключение Куприянов сказал, что вопрос о снятии меня с работы согласован с министерством и обсуждать здесь больше нечего, вопрос в другом: какого я заслуживаю партийного взыскания?.. И вот тут-то он обрушил на меня чудовищный удар, которого я, признаться, никак не ожидал: Куприянов сообщил членам бюро, что к нему пришел коммунист, ответственный работник, и сообщил ему, что я, Максим Бобцов, аморально веду себя в быту… Завожу романы с молодыми работницами завода, разъезжаю с ними на казенной машине за город, пьянствую и развратничаю… Конечно, он, Куприянов, понимает, что я неженат, кстати, один развод уже висит на моей шее… но тем не менее коммунисту, ответственному работнику не к лицу вести себя подобным образом. Такие
— Назовите фамилию этого… доброжелателя? — потребовал Бутафоров.
Куприянов без колебания назвал фамилию Аршинова, сказав, что тот и не делал из этого сообщения никакого секрета.
— Ну, знаете… — возмутился Николай. — Аршинов учился вместе с Бобцовым, и клеветать на товарища, да еще при сложившихся обстоятельствах, — это гнусное дело!
— Мы обсуждаем не товарища Аршинова, а Бобцова на сей раз, — заметил Куприянов.
— К чему же тогда выливать на него эту грязь? — спросил Бутафоров.
— Был подобный случай? — спросил меня Куприянов, не ответив на его вопрос.
— Я люблю эту девушку, — сказал я, не вдаваясь в подробности.
Куприянов многозначительно взглянул на членов бюро, дескать, видите, факт подтвердился… Когда он внес на рассмотрение членов бюро горкома партии свое предложение об исключении меня из членов партии, в кабинете стало тихо. Затем слово взял Николай Бутафоров. Он сказал, что не согласен с Куприяновым ни по одному пункту: мое начинание со строительством нового поселка очень ценное и немного погодя это все поймут… Действовал я хотя и не по инструкции министерства, но творчески, со взглядом на будущее и лично никакой корысти от этого дела не имел. Действительно, плановая продукция нашего завода не отвечает уровню сегодняшнего дня. И напрасно члены бюро отмахнулись от заявления секретаря партийной организации завода товарища Тропинина о том, что начинание Бобцова и Любомудрова воспринято большинством коммунистов завода правильно. И он, Тропинин, целиком и полностью на стороне Бобцова и всячески поддерживал его в этом начинании… И это заявляет секретарь партийной организации!
— Тропинин свое получил, — снова подал голос Куприянов. — Я лично считаю, что он заслуживает более серьезного взыскания за поддержку этого… так сказать, начинания!
— Нельзя сбросить со счетов энтузиазм комсомольцев, работающих в новом цехе в две смены по сути дела без всякой оплаты, — продолжал Николай. — Поведение товарища Саврасова я считаю капитулянтским… И такой человек вряд ли может возглавлять на заводе комсомольскую организацию…
На это Куприянов сердито заметил, что вопрос с Саврасовым тоже решен и не надо отклоняться от темы… А затем спросил: считает ли Бутафоров меня хоть в чем-то виновным? Вопрос был задан в ироническом тоне. Бутафоров ответил, что главная моя вина — это самоуправство! И превышение полномочий. Я не имел никакого права приостанавливать выпуск продукции и срывать государственный план завода… Даже в том случае, если продукция мне не нравится… А что касается заявления товарища Аршинова, то… первому секретарю горкома надо было бы быть выше этой типичной мещанской сплетни… Да что сплетни: доноса! Это, как говорится, запрещенный прием. Обсуждаем человека за одно, но, очевидно, все обвинения построены на весьма шаткой платформе, поэтому мы начинаем притягивать сомнительные факты… Он, Бутафоров, хорошо меня знает и с презрением отметает нечистоплотное заявление Аршинова, которого члены бюро тоже неплохо знают…
Бутафоров предложил объявить мне выговор. Мнения разделились. Редактор городской газеты, высокий седовласый человек, внес новое предложение — объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку. Большинство членов бюро, в том числе и Куприянов, проголосовали за эту формулировку. Бутафоров и начальник милиции — чему я удивился — были против. Один товарищ воздержался от голосования.
И вот я прохлаждаюсь на озере с красивым названием Янтарное. Кругом лес, вода и небо. Не скажу, что природа умиротворила меня. И ночью, на жесткой постели, и здесь, на лодке, позабыв про поплавок, я мысленно спорю с Куприяновым, доказываю ему свою правоту… Мне кажется, что многие убедительные слова я так и не сказал. Снова и снова в пух и прах критиковал свое выступление… Почему они не захотели понять меня?.. Я видел доброжелательные лица, внимательные глаза. Многих членов бюро я неплохо знал, встречался с ними на семинарах в горкоме, на городских активах, совещаниях… Осуждать я этих людей не мог. Формально они по-видимому, были правы.
Когда я выходил из кабинета, Николай бросил на меня красноречивый взгляд, мол, подожди, разговор есть, но мне ждать не захотелось. Мне захотелось уехать поскорее куда-нибудь подальше от города. Я понял, что мне наконец представилась возможность побывать на рыбалке…
Я никому не сказал, куда еду. И Петю Васнецова попросил не распространяться, где я. Мне необходимо было какое-то время побыть одному.
Однако, кроме Любомудрова, еще несколько человек посетили меня в добровольном изгнании…
На третий день приехал на мотоцикле вместе с сыном Анатолий Филиппович Тропинин.
Я с Мефистофелем в то время прогуливался вдоль берега. Мой кот, как только мы покинули город, повсюду сопровождал меня. Я так и не понял, это из-за привязанности или из опасения, что я от него сбегу и оставлю тут одного вековать в глуши.
Мефистофель не трусил впереди меня, как собачонка. Он с достоинством шагал на расстоянии вытянутой руки рядом. Вид у него был независимый, будто не он меня сопровождал, а я его.
Услышав рядом треск мотоцикла, Мефистофель не выдержал и черной молнией метнулся на ближайшее дерево. Усевшись на сук, он вновь обрел так позорно утраченное достоинство и с гордым видом стал обозревать окрестности, как будто ради этого и забрался на дерево.
— Здесь есть грибы? — первое, что спросил меня Тропинин.
— Грибы? — удивился я. Рыбу я ловил, а вот поинтересоваться, есть ли в лесу грибы, мне и в голову не пришло.
Поставив на турбазе мотоцикл, Анатолий Филиппович достал из рюкзака корзинку и, озабоченно поглядев на небо — уже вечерело, — сказал, что до сумерек мы еще успеем сходить на разведку.
Я вручил его сынишке свои рыболовные снасти и лодку — в отличие от отца, он больше заинтересовался рыбалкой, — и мы отправились за грибами. Мефистофель мгновение раздумывал: куда податься — на лодку с сыном Тропинина или с нами — в лес? Потом все же решил — осчастливил своим присутствием нас.
В сосновом бору мы грибов не нашли, хотя, как утверждал Тропинин, лес прямо-таки создан для боровиков. И мох что надо, и грибница есть — но вот только боровиков почему-то не было.
Тогда мы пошли в березовую рощу. Здесь нам больше повезло: сразу же увидели гнилой пень, весь обсыпанный какими-то желтыми крупными грибами. Я бы прошел мимо и не посмотрел на них, а Анатолий Филиппович с довольным видом стал собирать их в свою корзинку. Он сказал, что это опята и их можно жарить и солить. Я же думал, что эти грибы поганки, и всегда проходил мимо.
В роще было светло от берез. Жухлая листва под ногами пружинила, ярко рдели какие-то лесные цветы на высоких ножках. Пели птицы. Стоило дунуть ветерку — и березы начинали шуметь, показывая светлую изнанку своих лакированных листьев.
Я, конечно, понимал, что Тропинин приехал сюда не за опятами, и ждал, когда он заговорит. А Анатолий Филиппович с наслаждением разрывал листву, находил красноголовые подосиновики. Не гнушался он и зеленухами, и сыроежками. Каждый гриб он аккуратно срезал ножом, чистил корень и с победным видом клал в корзинку.