Путь шута
Шрифт:
Если быть совсем точным, он приходится по касательной. В последний момент я все-таки чувствую движение за спиной и инстинктивно пытаюсь уклониться. Но даже и так мне достается вполне прилично.
На мгновение я слепну от вспышки неправдоподобно белого света. Потом правое плечо пронзает острая боль, и я валюсь вперед, прямо на закутанную в черное женщину.
Нападавший хорошо знает свое дело. Удар одновременно выключает мне зрение и парализует правую руку — ту самую, которая могла бы дотянуться до предусмотрительно расстегнутой кобуры. Грош цена такой предусмотрительности, скажу я вам.
Я впечатываюсь лбом в стену и начинаю медленно сползать вниз, цепляясь за одежды пугливой соседки.
Перед глазами у меня все еще плывет, но боковым зрением я вижу размытую длинную тень, скользящую в нескольких сантиметрах от моего плеча. Почти наудачу выбрасываю в том направлении левую руку — она-то, слава господу, меня слушается. Пальцы обхватывают холодный металл — ствол пистолета? Нет, вроде бы непохоже… Вцепившись в металлический предмет мертвой хваткой, изо всех сил тяну его вниз и в сторону.
Нет ничего бессмысленнее описания такого рода схваток — все равно половину приходится домысливать. Каким-то чудом мне удается вырвать у нападавшего тот предмет, которым он меня ударил, — это гибкая дубинка, сплетенная из металлической проволоки. С этого момента дела начинают идти на лад — он еще дважды достает меня кулаком и коленом, но по сравнению с дубинкой это даже несерьезно. Сложнее всего правильно сориентироваться — нападавший подкрался ко мне сзади, но не со стороны лестницы, а из глубины коридора, так что где-то передо мной и, вероятнее всего, немного сбоку, должна находиться незапертая входная дверь. Я изо всех сил стараюсь сместиться в том направлении — открытое пространство дает больше возможностей для маневра. Ноги у меня длинные, и некоторое время мне удается держать его на дистанции, просто пинаясь. В конце концов я изворачиваюсь угрем и вытаскиваю пистолет левой рукой.
Выстрел оглушает меня — все-таки прихожая очень маленькая и тесная. Моего противника отбрасывает назад, он тяжело валится на спину и вроде бы бьется головой об пол. Женщина внезапно прекращает визжать, и тут же становится ясно, какая мертвая тишина царит в доме — даже завывания за стеной оборвались. В этой кошмарной тишине я кое-как поднимаюсь на ноги и, держа перед собой пистолет, делаю шаг по направлению к поверженному врагу.
Как я и предполагал, пуля угодила ему в ногу, чуть повыше колена. Вообще-то это очень болезненная рана, и по всем правилам он должен сейчас стонать или на худой конец скрипеть зубами — но он не стонет и вообще не проявляет никаких признаков жизни. Это, разумеется, может оказаться и ловушкой, поэтому я не тороплюсь наклоняться к нему, чтобы проверить, дышит ли он. Мой противник — плотный, похожий на борца мужчина с длинными, как у обезьяны, руками. Лицо его, обрамленное короткой бородой, покрывают грубые шрамы. Черная куртка, порванная в нескольких местах, свободные, не стесняющие движений брюки, безнадежно испорченные моим выстрелом. Тяжеленные ботинки военного образца. Абсолютно стандартный для Албании типаж. Не двигается он, похоже, потому, что приложился при падении головой об пол — из-под коротко стриженных волос вытекает тонкая струйка крови.
— Это кто? — не оборачиваясь, спрашиваю я у соседки. Тоже, конечно, дрянь порядочная — наверняка ведь видела, как этот «борец» подкрадывается ко мне сзади, но вместо того, чтобы предупредить, отвлекала дурацкой своей болтовней. Ладно, в конце концов главная вина тут все же моя — пришел бы, как велит инструкция, с напарником, ничего бы этого не случилось.
— Н-не знаю, — заикаясь, бормочет женщина. — Он с теми бандитами был… которые Ибрагима забрали… остался тут, сказал, что за порядком последит…
— Один? Или там, — я машу пистолетом
— Нет, господин полицейский, только этот… На кухне сидел, мрачный такой, не разговаривал совсем, смотрел страшно… Господин полицейский, я же не думала, что он на вас кинется, я специально про ордер заговорила-то, думала, он поймет, что я вас хочу выпроводить, будет тихо сидеть, а он вот что учудил…
Может, и не врет. Я, по-прежнему не отрывая взгляда от распластанного на полу мужчины, отступаю в глубь прихожей, вытаскиваю из кармана телефон и звоню Эмилу.
К тому моменту, когда в квартиру врываются трое оперативников из комиссариата, подстреленный «борец» уже пришел в себя и даже пытается освободиться. Пока он валялся в отключке, я предусмотрительно связал ему руки, и теперь он тратит все оставшиеся силы на то, чтобы проверить прочность своего собственного ремня. На вопросы он не отвечает, если, конечно, не считать ответами поминутно изрыгаемую им грязную брань. Жаль, мне действительно не терпится узнать, почему он на меня набросился. Тирана при всем ее своеобразии — не то место, где среди бела дня можно безнаказанно напасть на полицейского, особенно из миротворческого корпуса, поэтому наиболее вероятной мне кажется версия, согласно которой «борец» просто принял меня за кого-то другого. Вот только за кого?
Пульсирующая боль в затылке мешает сосредоточиться. Эмил сказал, что Ардиана активно ищет местная полиция; брата Ардиана убили некие неустановленные личности; отца Ардиана, Ибрагима Хачкая, увезли в неизвестном направлении какие-то бандиты, причем один из бандитов остался дежурить в квартире… С какой целью? Поджидать кого-то в засаде? Охранять семью Хачкай от таинственных врагов? То ли от полицейских, то ли от других бандитов?
Оперативники, весело переругиваясь, тащат связанного бородача вниз по лестнице. Настроение у них отличное, и я прекрасно их понимаю: арест преступника, покушавшегося на жизнь офицера миротворческих сил, относится к категории дел, за которые легко заработать поощрение. То, что задержание de facto произвел я, никакого значения не имеет: я действовал на чужой территории, без напарника, стало быть, все лавры по праву должны достаться им. Мне же радоваться не приходится. Мало того, что я допустил грубое нарушение инструкции и получил за это по голове, так ведь еще не узнал абсолютно ничего нового о местонахождении Ардиана. И так и не поговорил ни с кем из его родителей.
Впрочем, это как раз поправимо.
Мать Ардиана оказывается маленькой худой женщиной с опухшими от слез глазами. Когда я все-таки прорываюсь к ней через кордон из трех свирепых, замотанных в платки фурий — то ли родственниц, то ли соседок, — она уже не плачет и даже успевает привести в относительный порядок свою прическу. Достаточно одного взгляда, чтобы понять — она не расположена откровенничать. Есть люди, которые перед лицом трагедии становятся податливыми и болтливыми, но мать Ардиана не из таких. В ней чувствуется внутренний стержень, сломить который не смогла ни смерть одного сына, ни исчезновение другого. Похожее ощущение возникло у меня несколько дней назад, когда я смотрел на Ардиана; теперь по крайней мере я знаю, от кого он перенял эту черту.
— Вы не обязаны отвечать, госпожа Хачкай, — говорю я по-албански, когда фурии наконец подчиняются моим настойчивым просьбам и выходят из комнаты. — Я хочу только, чтобы вы знали: я не враг вашему сыну. Я пытаюсь ему помочь.
Она равнодушно кивает. Разумеется, она не верит ни одному моему слову.
— Вашему сыну грозит опасность, — с безнадежным упорством продолжаю я. — Он ввязался в очень, очень неприятную историю. Вы, наверное, знаете…
Она качает головой. Молча, очень выразительно.