Рассказы из пиалы (сборник)
Шрифт:
Но в конце концов смилостивился и закончил безразлично:
– Ладно… Не брал, так и не брал. Значит, Лайло взял.
Лет через пять или шесть, зайдя как-то к нему, я увидел на столе лупу, которая как две капли воды походила на ту, что когда-то я зарывал в землю. Ободок ее был треснут и краешек пластмассовой ручки отбит – ну точь-в-точь как у моей. Но тогда уж пришли иные времена, мы играли в другие игры, поэтому я промолчал, и единственное, о чем думал, – это как бы не подать виду, что узнал свою вещь…
А до тех пор я свято верил, что клад вырыл Лайло.
Нагорная была опасным местом: чужая земля, и даже взрослые чувствовали себя там иностранцами.
Лайло появлялся из дырки в заборе. Черный и худой, он возникал посреди двора,
Однако когда появлялся Лайло со своими присными, становилось ясно, что наше шакальство – забава, щекотка нервов, игра; а эти пришли на промысел, на серьезное дело. Мелькали в палисадниках тихие темные тени, быстро и деловито срезались самые лучшие, должно быть, еще днем, на ясном свету, примеченные кисти. Если было высоко, в ход шла «шакалка» – шест с укрепленным на конце бритвенным лезвием. Через пять минут все кончалось. Уже открыто гомоня и безжалостно ступая прямо по цветам, они выбирались из палисадника – все странно резкие в движениях и поступках. Водительствовал Лайло.
Как-то раз он появился днем, и один. У помойки валялся ржавый бельевой бак, прогрызенный тлением со дна и по бокам. Лайло вынул рогатку. Бак глухо ухнул, прошибленный насквозь, и с той стороны ржавое железо завернулось вокруг дырки рыжим цветком. Лайло с удовольствием прошиб еще одну дырку. И еще одну. В этот момент подкравшийся сзади Едрен Едреныч схватил его за ухо. «Мер-ррр-завец!» – рычал Семенкин, а Лайло вдруг двинул его локтем под дых и отскочил в сторону. «Оп!» – сказал Семенкин, багровея. Он сделал было шаг, но Лайло уже выудил из кармана камушек и растянул резинку. Уж не знаю, что увидел Едрен Едреныч в его сощуренных желтых глазах, только он тут же повернул и посеменил в другую сторону, закрывая затылок ладонями и пригибаясь. Бух! – раздалось за его спиной, и Едрен Едреныч, споткнувшись, чуть не упал. Однако это был всего лишь пробитый в очередной раз бак.
А когда, бывало, он проходил двором, возвращаясь с охоты, и штук десять горлинок, вытянув тощие шеи, висели на бечевке у него на поясе, то уж никак нельзя было подумать, что это идет играющий мальчик: слишком серьезное было у мальчика лицо.
Но о лице надо сказать особо. Лицо у Лайло было, мягко говоря, странным. Глаза горели в узких и глубоких щелях, будто задавленные широкими скулами. Рот узкий, а тонкие губы всегда растянуты в усмешку. Нос чуть приплюснут. Подбородок вялый, скошенный. Волосы нестриженые, иссиня-черные… Черты его лица странно не соответствовали друг другу, как если бы сошлись на этом лице признаки разных рас и народов. Легко было вообразить, что вечером Лайло отстегивает уши, снимает нос, стирает глаза, и тогда только из-под всего этого появляется, быть может, его настоящее лицо – красивое или уродливое, но только не то, что он носит на самом деле…
2
У ячеистого проволочного забора над сухим бетонным арыком растет молочай. Срываешь пыльную метелку – и сразу на сломе набухает тугая белая капля. Если набрать много этого сока, то, когда он загустеет, можно, очевидно, сделать резину. А из резины – ну, например, акваланг… Акваланг! Это же вещь! Немедленно побежать домой, взять коричневый пузырек из-под лекарства… вот он!.. и собирать в него сырье!.. Первая же практическая попытка показала всю тщету моих усилий: капельки были так малы, а пузырек в сравнении с ними так велик, что я чуть только забелил липкой пленкой его горлышко…
Но идея уже сидит в голове так крепко и беспокойно,
Если Пашка слышал этот вопль, то незамедлительно отзывался, движимый равно любопытством и долгом дружбы. Если же его в этот час не было во дворе или, положим, держали какие-нибудь неотложные дела, намеченная экспедиция могла сорваться. Одному в подвал идти страшновато. Он велик и темен. Войдя в него с одного конца – из нашего подъезда, – можно выйти с другого, и тогда дневной свет покажется ослепительным. Но для этого нужно вытерпеть жуть черного длинного коридора. А ведь из кромешной тьмы тупиковых отвилков того и гляди кто-нибудь выскочит! Даже если и поймешь потом, что это просто кошка, фыркнув и всколыхнув воздух, бросилась тебе под ноги, потому что у нее первой не выдержали нервы – решила, дура, что специально идут ее ловить, – даже если это просто кошка, то все равно волосы встанут дыбом!.. И пахнет противно – затхлой пылью, бр-р-р! Нет уж, лучше вдвоем! Ладно уж, после… А пока можно, пожалуй, цыцыгу поймать. Вот она!
Мухи-цыцыги кружили в палисадниках над цветами. Росло там много всего – разноцветные ромашки-циннии с длинными шелковыми лепестками, душистый табак, золотые шары, хрупкие мальвы. Цыцыги хлопотливо лезут внутрь, озабоченно колготятся в пыльце, одурело крутят головами. У них толстые коричневые животы и прозрачные крылья. Поймав цыцыгу, можно долго слушать, как она жужжит в кулаке. Но лучше всего взять нитку и осторожно схватить узлом на хитиновой лапке. Цыцыга летает на привязи, степенно кружит и изредка опускается тебе на голову, чтобы отдохнуть. Если нитка достаточно длинна, можно отпустить ее. Не в силах унести непомерную тяжесть, цыцыга начинает медленно и ровно следовать каким-то ей одной известным курсом, а ты бежишь за ней с протянутой рукой, чтобы схватить, когда она вздумает ускользнуть в жаркое белесое небо… Как-то раз упущенная мной цыцыга тут же запуталась в листве урючины. К пленнице подскочила мухоловка – миниатюрное пернатое существо, размерами сравнимое разве что с колибри. Не разобравшись с разлету в деле, хлопотливо дергала нитку, трясла листы, а проглотив наконец законную добычу, упорхнула удовлетворенная…
А пока возишься с ними, пока ждешь, когда прилетит, пока ловишь, пока слушаешь звон в кулаке, а потом выпускаешь или, напротив, начинаешь настойчивые поиски нитки (тоже, между прочим, проблема: найти нитку, коли домой за ней идти не хочется), пока безжалостно вяжешь безвинную цыцыгу за ногу, обрекая ее если не на мучительную смерть, то по крайней мере на инвалидность – если исхитрится улететь, оставив в петле сухую хитиновую лапку, – пока занимаешься всем этим, идея, только что клокотавшая в мозгу, линяет, гаснет, улетучивается, – и вот уже акваланг забыт навеки, а вместо него появляется что-то другое.
Как-то раз, ковыряясь в земле на месте угольной кучи, я нашел два стеклянных осколка. Сам уголь привозили к началу отопительного сезона – обычно мелкий, рассыпной. Кочегары, чрезвычайно чумазые и печальные бабаи [2] , бросали его лопатами на кроватную сетку, вздыхали, растирая по морщинистым лицам черную пыль. Просеяв, носилками таскали вниз, в темную кочегарку, а оттуда теми же носилками доставляли наружу раскаленный, бордово искрящийся шлак. Когда уголь кончался, в кочегарке угасало последнее тление жизни. Но раньше или позже приезжал грузовик, и бабаи сгребали с него новую порцию. Попадавшиеся изредка глыбы антрацита мы кололи на части – в них можно было встретить тяжелые, размером с алтын, клубничные стяжения золотого пирита.
2
Бабай – местное от таджикского бобо, дед.