Смерч войны
Шрифт:
Утром в субботу, 31 августа 1946 года, на 216-й день Нюрнбергского процесса, Йодль держал речь перед судьями, апеллируя главным образом к потомкам. Зная, что его ждет виселица, бывший начальник штаба оперативного руководства ОКВ хотел произвести впечатление не только на председателя суда и членов Международного военного трибунала, но и на «будущих историков». Выступая от имени германского верховного командования — по его словам, «высших военных руководителей и их помощников», — Йодль представил дело таким образом, будто они оказались в безысходном положении:
«Пришлось выполнять невыполнимые задачи, а именно вести войну вопреки своему желанию и под руководством верховного главнокомандующего, который им не доверял и которому они доверяли лишь в ограниченной степени, и пользоваться методами, зачастую идущими вразрез с принципами военного руководства и традиционными, проверенными решениями».
Более того:
«Войска и полицейские силы не находились в их полном подчинении, а разведка частично работала и на врага. Все это происходило при полном и ясном понимании того, что война решает судьбу их возлюбленного отечества — погибнет
Насколько прав был Йодль? Действительно, лишь немногие в верховном командовании желали войны с Британией и Францией в 1939 году, хотя и были не прочь повоевать в Польше, что и привело к конфликту вследствие тех гарантий, которые британцы дали полякам в апреле 1939 года. Верно и то, что Гитлер не доверял генералам: они же, пусть и не все, хотели убить его 20 июля 1944 года. «Методы», как дипломатично назвал Йодль бесчинства, творившиеся нацистскими офицерами, особенно на Восточном фронте, нарушали все мыслимые и немыслимые каноны войны. Неубедительны и ссылки Йодля на «насилие» партизан, тем более его попытки свалить на союзников вину за гибель под бомбами «сотен тысяч женщин и детей». Любой немецкий генерал прекрасно знал, что война на востоке не обычный военный конфликт, а покорение и истребление целых народов. Об этом свидетельствуют многие как устные, так и письменные приказы, и не только концепция Lebensraum.
Безусловно, фрагментарный характер государственной власти — когда СС и другие подобные институты могли действовать совершенно отдельно от вермахта — раздражал генералов. Верно и то, что адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера, считал Гитлера «полоумным» и к концу войны вошел в контакт с союзниками, но его организация не оказывала «систематическую помощь врагу», что бы ни утверждал Йодль [1411] . Если бы Йодль знал истинную подоплеку превосходства разведки союзников — о системе «Ультра», расшифровывавшей коды «Энигмы, — то, конечно, использовал бы и этот аргумент в защите германского верховного командования. Все доводы Йодля сомнительны. Германские генералы действительно служили «дьяволу» и «преступнику», как, впрочем, и «народу» и «отечеству».
1411
ed. Dear, Oxford Companion, pp. 189—190.
Наверно, есть немало причин, которые могли бы объяснить, почему кадровые офицеры столь рьяно и даже с энтузиазмом служили нацистам. Их отцы и деды расстреливали французских «франтирёров» во время Франко-прусской войны, измывались над бельгийцами и французами в годы Первой мировой войны, и, похоже, пресловутое прусское воинское благородство было всего лишь мифом. Вряд ли может быть оправданием клятва в верности Гитлеру. Ими двигали скорее иные побуждения. Это и личные амбиции, и отсутствие альтернативы, и профессиональная гордость, и определенное чувство патриотизма, и осознание причастности к совершаемым преступлениям, и желание защитить своих близких от большевистской мести, и надежды на мифическую победу, а в отдельных случаях даже вера в нацизм. Но больше всего, вероятно, они подчинялись чувству солидарности со своими солдатами и братьями-офицерами.
Кстати, с теми немецкими генералами, которые осмеливались пререкаться или не повиноваться фюреру, ничего страшного не случалось, если они, конечно, не были замешаны в организации заговора. Их увольняли, временно отправляли в отставку, понижали в должности, но не уничтожали, как это делал Сталин.
21 февраля 1945 года Альберт Шпеер написал Отто Тираку, нацистскому министру юстиции, о своей готовности выступить свидетелем по делу генерала Фридриха Фромма и подтвердить, что командующий резервной армией «занимал пассивную позицию» в отношении бомбового заговора и его единственная вина состоит в том, что он не предупредил власти [1412] . В Советской России на такое мог решиться только самоубийца. (Ходатайство Шпеера не помогло. Фромма расстреляли в марте 1945 года.) Никто не был казнен за отказ расстрелять еврея, так и немецкие генералы, вступая в конфликт с Гитлером по поводу военных принципов, рисковали должностями и званиями, а не своими жизнями. Чаше всего они возвращались обратно из немилости, как это трижды случилось с Рундштедтом. Они, возможно, и были «вынуждены исполнять приказы», но только не из-за страха лишиться жизни.
1412
Ian Sayer Archive.
На Нюрнбергском процессе обвиняемые, естественно, пытались отмежеваться от Гитлера и нацизма. От человека, опасающегося за свою жизнь, бессмысленно ждать откровенности. Вальтер Функ настойчиво утверждал, будто он выступал против политики «выжженной земли». Риббентроп ссылался на свою деятельность во благо англо-германской дружбы, заявляя, что он убеждал Гитлера в необходимости обращаться с военнопленными «в соответствии с нормами Женевской конвенции». Геринг говорил: «Я никогда не был антисемитом. В моей жизни не было никакого антисемитизма. Я помог очень многим евреям, когда они обращались ко мне». По словам Геринга, он «не имел представления о зверствах, чинимых против евреев, и жестоком отношении к заключенным в концлагерях». Комендант концлагеря Аушвиц (Освенцим) Рудольф Хёсс заявлял: «Я думал, что поступаю правильно; я подчинялся приказам, а теперь я понимаю, что в этом не было необходимости и все это ошибка. Но… Лично я никого не убил. Я был лишь директором ликвидационной программы в Аушвице. Гитлер отдавал приказы через Гиммлера, а указания в отношении транспортов я получал от Эйхмана». Йозеф «Зепп» Дитрих договорился до того, что на Восточном фронте «мы не расстреливали русских военнопленных». Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий, требовал принять к сведению закон об аграрных реформах, принятый в феврале 1942 года и якобы облегчивший положение крестьян. Альберт Шпеер доказывал, что его архитекторская деятельность не носила «политического характера» (хотя
1413
Goldensohn, Nuremberg Interviews, passim; нюрнбергские документы: Ian Sayer Archive.
К показаниям ответчиков следовало относиться с чрезвычайной осторожностью. Чего стоило, например, утверждение Дёница о том, что «после победы Германии национал-социализм скорее всего рухнул бы» [1414] . Нет ничего необычного в том, что подсудимые обвиняли во всем Гитлера, Геббельса, Гиммлера, Бормана, Гейдриха и Лея, которые были мертвы ко времени начала процесса. Без сомнения, некоторые нацисты, как, например, Юлиус Штрейхер, заявлявший, что «Иисуса Христа родила еврейская шлюха», полностью соответствовали своему назначению [1415] . В большинстве своем ответчики единодушно утверждали, будто им ничего не было известно о холокосте, и если бы они знали о том, что Гитлер планирует войну, то непременно ушли бы в отставку, а после того, как война началась, делать это было неуместно по моральным и патриотическим соображениям. Возможно, кое-кто из приближенных фюрера и был с ним не согласен — Клейст даже якобы кричал на него, — факт остается фактом: практически никто из них добровольно не подал в отставку даже тогда, когда в поражении уже не было никаких сомнений.
1414
Goldensohn, Nuremberg Interviews, p. I.
1415
Ibid.,р.253.
Как на Нюрнбергском процессе подсудимые пытались возложить на мертвого фюрера всю ответственность за преступления, совершенные нацистским режимом против человечности, так и после войны немецкие генералы в многочисленных мемуарах, опубликованных в пятидесятых и шестидесятых годах, обвиняли в поражениях на фронтах Гитлера и его ближайших подручных Кейтеля и Йодля. И автобиографическая книга Манштейна «Утерянные победы», и мемуары Гудериана «Танковый лидер» справедливо критиковались за самодовольство, высокомерие и самооправдание авторов [1416] . [1417] Общий характер этого наполовину военно-исторического и наполовину автобиографического жанра отразил в 1965 году генерал Понтер Блюментрит, изгнанный из генштаба в сентябре 1944 года, несмотря на непричастность к бомбовому заговору:
1416
Последние издания на русском языке: Манштейн Э. Утерянныепобеды. Воспоминания фельдмаршала. М.: ACT, 2007; Гудериан Г.Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии во Второй мировой войне. 1939—1945. М.: Центрполиграф, 2008.
1417
Max Egremont, Literary Review, 5/2002, p. 4.
«Гитлер, с точки зрения военного человека, никакой не гений. Он был дилетантом, любившим копаться в деталях и стремившимся удержать все, «упрямо и твердолобо удержать все, что завоевал». Конечно, у него возникали неплохие военные идеи. Иногда он даже оказывался прав! Тем не менее он оставался непрофессионалом и действовал, руководствуясь чувствами или интуицией, но не разумом. Он не понимал разницы между реальным и нереальным».
Сталин как-то в разговоре с Гарри Гопкинсом назвал Гитлера «очень способным человеком», но в немецкой генеральской литературе, опубликованной после войны, трудно найти такую оценку фюрера [1419] . Некоторые предполагают, что в основе критики Францем Гальдером и Вальтером Варлимонтом стратегии Гитлера лежит «зависть профессионалов к успешному любителю», а мемуары генералов служат им своего род алиби, потому они и показывают «некомпетентного ефрейтора, вторгающегося в военные дела, в которых он ничего не смыслит, и мешающего им выиграть войну» [1420] .
1419
Hastings, Armageddon, p. 130.
1420
Nicholas Stargardt, TLS, 10/10/2008, p. 9; TLS, Essays and Reviews1963, pp. 197-205.