Сорок монет
Шрифт:
— Вряд ли. Он ещё болен.
— Если так, то его не будем беспокоить.
Пока Шасолтан открывала окна и проветривала свой кабинет, Аннагельды привёз главного бухгалтера.
— Простите, Дурды-ага, что потревожила вас в такую рань, — сказала Шасолтан, здороваясь с ним.
— Да я и без того уже собирался идти, когда Аннагельды подъехал.
— Скажите, пожалуйста, до вас за последние дни доходили какие-нибудь вести о Тойли Мергене?
— А что, разве с ним что-нибудь случилось? — удивился Дурды Кепбан.
— Нет, я вообще спрашиваю, — объяснила она. — Может, вы
— Нам, Шасолтан, сейчас в гости ходить некогда. Уже четыре дня, не разгибаясь, отчёт составляем. Иначе банк денег не даст… А почему, всё-таки, Тойли-ага вас беспокоит?
— Понимаете, какое дело… Ушёл он из ателье.
— Ну да! — воскликнул Дурды Кепбан и даже крякнул от неожиданности. — Кто сказал? Вы сами его видели?
— Сама не видела, а только вчера Кособокий Гайли принёс эту новость.
— Может, он пошутил?
— Нет, клялся, что правда.
— Положим, я и сам не верил, что Тойли-ага там задержится.
— Якобы, он после отказа залёг у себя и никому на глаза не показывается… Сейчас должны приехать Аймурадов и Нуръягдыев — я за ними машину отправила, пока они по делам не ушли. Хорошо бы, конечно, чтобы и Таган присутствовал, да, говорят, болеет ещё.
— Вы что, хотите заседание бюро провести?
— Нет, заседание мы уже с Тойли Мергеном проведём — его ведь из состава бюро никто не выводил, а вот посоветоваться, обменяться мнениями относительно того, как нам быть с коммунистом, который сейчас не у дел, необходимо. Ведь он наш товарищ. И если такой человек избегает людей, дома отсиживается, значит, наш грех. Это — одно. А кроме того, Тойли Мерген знает колхозное производство как свои пять пальцев. Что же, ему в родном колхозе достойного места не найдётся!
— Это верно… — согласился Дурды Кепбан. — Ничего, если я закурю?
— Курите, курите!
Главный бухгалтер не сделал и двух затяжек, как в кабинет вошли заведующий овцеводческой фермой Баймурад Аймурадов и секретарь комсомольской организации Реджеп Нуръягдыев.
— Видно, Шасолтан позаседать не терпится, если она ни свет ни заря послала за нами, — пробасил Аймурадов, садясь напротив главбуха. — Валла! С той поры, как взялись за Тойли Мергена, ну прямо света божьего не видишь от этих заседаний. Нельзя ли их как-нибудь поубавить?
Всем своим обликом Аймурадов давал понять, он человек не рядовой. И сейчас, глядя на него, Шасолтан вдруг поняла, что не только плотной фигурой и важной походкой, но и перепоясанной широким ремнём гимнастёркой, и широкими галифе, и скрипучими сапогами, не говоря уже о манере сидеть, развалясь, и говорить начальственным тоном, заведующий фермой напоминает ей Каландара Ханова.
«Под председателя райисполкома работает», — подумала она. И тут же, как женщина, подметила коренное различие между ними. Ханова менее всего можно было назвать красавцем. Но при всём том, он чем-то неотразимо привлекал женские сердца и умел с одного взгляда расположить к себе собеседницу. Что же касается Аймурадова, то, несмотря на правильные черты лица и хорошую стать, было в его облике что-то неприятное, настораживающее.
— Что ж, сократить количество заседаний в нашей власти, — твёрдо выдержала
— Да, уж теперь Тойли Мерген забудет сюда дорогу! — с торжествующей ноткой в голосе произнёс завфермой и по-хозяйски небрежно откинулся на спинку стула. — Только стоило ли из-за этого вытаскивать нас из-под одеяла? Даже горло промочить не успели. А ведь если разговор пойдёт о Тойли Мергене, то уж это надолго. Нет, видно нам без чая не обойтись. Как ты считаешь, Реджепджан?
Секретарь комсомольской организации вежливо промолчал, но тут, словно долсидаясь сигнала, в кабинет вошёл Аннагельды и поставил перед Аймурадовым огромный чайник. Затем он принёс пиалы и печенье.
— Ай, молодец, Аннагельды! Хороший ты парень! — приговаривал Аймурадов, переливая чай из чайника в пиалу и обратно, чтобы лучше заварился. — Когда мне придёт срок выходить на пенсию, я тебя на своё место посажу, Аннагельды-хан!
— А ты полагаешь продержаться на своём месте до пенсии? — пошутил Дурды Кепбан.
— Смотрю я, ты только о том и мечтаешь, как бы со мной поменяться! — подхватил шутку Аймурадов. — Ну что ж, давай! Я этими поездками в пески по горло сыт. С радостью за твой стол сяду — где же ещё так легко можно от работы отлынивать?
— Охотно уступил бы тебе свой стол, да ведь не справишься.
— Почему же? Я тоже счетоводом был.
— Те времена давно прошли, Баймурад…
Неизвестно, как долго длилась бы их перепалка, но тут заговорила Шасолтан. Она рассказала о том, что Тойли Мерген отказался работать в ателье, что он невылазно сидит дома, даже, как говорят, лежит, а не сидит, что настроение у него, очевидно, далеко не самое лучшее.
— А мы, члены бюро, ничего не знаем ни о его состоянии, ни о его намерениях… — с укоризной сказала она.
Все приумолкли, только Аймурадов, для которого вообще каждая минута, когда говорил не он, а кто-либо другой, была тягостна, иронически улыбнулся, наполнил из чайника свою пиалу и, как бы между прочим, заметил:
— Я, например, иной раз целую неделю ничего, не знаю о своей жене, и то не горюю…
— Ладно, о мужьях и жёнах — потом, — нахмурилась Шасолтан.
— Что ж тут плохого, если Тойли Мерген у себя дома лежит? — не удержался от возражения Аймурадов. — Почему мы должны его поднимать? И вообще, какое этот человек имеет теперь к нам отношение?
Вместо ответа Шасолтан спросила у него:
— Вы член нашего бюро?
— Да, — удивлённо подтвердил тот.
— Тойли Мерген — тоже. Он коммунист и состоит в нашей организации. Партийный долг обязывает нас заботиться о нём. Неужели такие вещи надо объяснять? Короче говоря, у меня есть предложение.
— Ну-ка, ну-ка, давайте послушаем, — продолжал зубоскалить завфермой. — Понравится — поддержим, не понравится…
— Я считаю нужным, — прервала его разглагольствования Шасолтан, — срочно созвать партбюро с обязательным присутствием Тойли Мергена и предложить ему достойную работу в родном колхозе.