Стальная метель
Шрифт:
Стражи молча взяли Ния за локти, связали за спиной руки. Тычком в спину направили налево, в сторону городской тюрьмы.
— А где этот, который с ним был?
Но Холк исчез, растворился в толпе.
В тюрьме Ния ни о чём не спрашивали, просто отобрали нож и сапоги. Ждали судью, судья всё не шёл. За перегородкой сидели обвинители — скрученный и с ним ещё трое купеческого вида. Они поначалу гомонили, что-то доказывая стражам, и призывали кары на голову преступника, но потом страже это надоело, и одного из купцов даже ожгли плетью.
Что плохо, Ний скрученного вспомнил — это он донёс тогда,
Значит, и птица его была…
Мала Ойкумена, с кем только из старых врагов не столкнёшься.
Отпираться не было смысла — четверо обвиняющих, это не бьётся. Единственное, на что можно было надеяться, так это на то, что Алпан и Железные Ворота всегда не то чтобы враждовали — а сильно недолюбливали друг друга. И если выставить себя жертвой оговора именно этого недомерка, оговора, подтверждённого алпанским судьёй, и потом объяснять, что имел целью не кражу как таковую, а спасение своей жизни…
Тогда, может быть, каменоломня. Или продажа в рабство — вот этому самому скрученному. Но всё-таки не виселица.
Он представил себе, как будет висеть в петле, уже без сознания, но живой. Может, поверят, сунут в мешок и прикопают неглубоко?
Да, скорее всего, так и будет. Больно, конечно, мучительно больно, но — выкрутимся. Выгрыземся. Выкарабкаемся…
Ний глубоко вздохнул. Было очень страшно. Было страшно, как никогда… и ведь даже не попросить Ягмару сломать иглу…
А вдруг?
Он закрыл глаза, представил себе клочок пергамента и стал водить по нему воображаемым стилом…
Из транса его вывел тычок в плечо. Ний открыл глаза и вскочил. Он забыл, что руки его связаны, и едва не потерял равновесие.
— К судье, — сказал страж.
Судья, наголо бритый, темнолицый, в шитом золотом халате сидел на толстых ковровых подушках, уперев одну руку в колено и выставив локоть. Наверно, он выставил бы оба локтя, но второй руки у него просто не было, пустой рукав заправлен был за отворот. Никак нельзя было понять, сколько ему лет…
Купцы кланялись и простирались в одном углу; Ний из-за связанных рук кланяться и простираться не мог, поэтому просто стоял на коленях. Ковёр в том месте, где он стоял, был протёрт до основы.
Сначала судья выслушал заявителей. Ний тоже — очень внимательно. Всё обвинение сводилось к краже подготовленной для продажи жар-птицы. Все четверо узнали в Ние преступника, приговорённого накануне к смерти, выбравшегося из ямы и взломавшего клетку с птицей, стоившей столько, сколько стоит серебро её веса. Судья слушал, не меняясь в лице. Потом обратился к Нию:
— Говори ты.
Ний помолчал и начал:
— Во славу Ахура Мазды! Да сгинет Ангра Маинью! Да свершится по воле мудрости воистину великое преображение! Славлю благие мысли, благие слова, благие деяния, мыслимые, изрекаемые, совершаемые. Принимаю совершение всяких благих мыслей, благих слов, благих деяний. Отвергаю злые мысли, злые слова, злые деяния. Вам подношу, о Бессмертные Святые, почитание и гимн, помыслом, словом, деянием; бытием и тела своего дыханием. Славлю чистую совесть и чистые помыслы, славлю честь и истину, отвергаю ложь и бесчестие… Уже не впервой мне встречаться
— Стой, — сказал судья. — Как звали судью в Алпане?
Ний вдруг забыл. То есть он помнил его имя, но сейчас почему-то не мог произнести — звуки застряли на кончике языка. «Судья Башар», — вдруг подсказал кто-то внутри.
— Судья Башар, — с облегчением повторил Ний.
— Башар… Понятно. А скажи-ка нам, обвиняемый вор, как ты проник в запертую клетку? И почему ты проник именно в ту клетку, где была птица, принадлежащая купцу Авзузу?
— Я плохо помню побег, о благочестивый. Потом, когда я упал с птицы, я сильно разбился и долго не помнил даже себя. Память до сих пор возвращается ко мне, но есть вещи, которые я никак не могу вспомнить. Я помню, что выбрался из ямы, используя свою ловкость и то, что стражи перепились вином. Я помню погоню, когда мне пришлось прятаться по самым тёмным уголкам города и рынка. Я помню, как вывел птицу и взобрался на неё. Но я совершенно не помню, как я оказался там, где стояли клетки, и почему выбрал именно эту клетку. Скорее всего потому, что она не была заперта на цепь…
— Ты лжёшь! — выкрикнул скрученный, за что тут же получил лёгкий удар плетью.
— Купец Авзуз, — сказал судья, — правду ли сказал подсудимый вор Ний, что ты его обвинил в колдовстве и жульничестве?
— Правду, благочестивый, — неохотно сказал скрученный.
— И много ли ты ему проиграл?
— Не помню. Но я никогда много не проигрываю, потому что никогда много не ставлю.
— На чём же основывалось твоё обвинение? Ты видел, как он производил колдовские действия над костями или неправильно переставлял зары?
— Нет, такого не было. Но он явно видел игру моими глазами и делал такие ходы, чтобы все мои замыслы обращались против меня!
— Таким образом, ты признаёшь, что проиграл обвиняемому Нию в зары и обвинил его в колдовстве и жульничестве, хотя только что прямо сказал, что он не жульничал?
— Но я!..
— Молчать. Итак, обвиняемый Ний. Хотя ты и действовал, спасая свою жизнь, но факта воровства не отрицаешь?
— Это так, благочестивый.
— И ты не похитил имущество обвинившего тебя, а просто схватил первое попавшееся?
— Я бы хотел сказать, что мстил обидчику, но увы — я просто не помню всех обстоятельств. Может быть, я и знал, что эта птица принадлежит ему… хотя откуда я мог это знать?
— Понятно. И куда же ты полетел?
— Куда понесла птица. Я не мог ею управлять, она была без седла и узды. Я мог просто держаться, чтобы не упасть.
— И где же ты оказался в результате?
— В окрестностях Тикра, благочестивый. Там меня подобрали и выходили добрые люди.
— Куда делась птица?
Ний задумался. Этот вопрос как-то ни разу не приходил ему в голову.