Страна последних рыцарей
Шрифт:
Однажды шейх Андал обратился к моему отцу и сказал: «Если в этот раз Аллах подарит тебе мальчика, то обещай мне воспитать его верующим сыном родины. Не посылай его в Россию, чуждое не должно его коснуться. Когда он вырастет, пошли его в знаменитое медресе Эль-Асхар {13}, где он постигнет настоящее учение во всей его чистоте, ясности и дальше пойдет, а не то, что некоторые глупые муллы, которые вместо того, чтобы просветлять и просвещать народ, только затемняют его сознание. Воистину Аллах вознаградит тебя, если ты последуешь моему совету. Он простит тебе твои грехи и твою дружбу с неверными. Ты войдешь чистым во врата рая, и твое имя будет светиться в сердцах твоего народа. А мальчику ты должен дать мое имя, так как дни мои сочтены, и чаша моей жизни полна до краев».
Между тем в темных бедных мечетях Караха народ уже молился о том, чтобы жена доброго наиба
Когда наступил первый вечер мусульманского поста, неожиданно раздалась громкая стрельба и барабанная дробь, так как всемилостивый Аллах подарил наибу желанного сына. Отец тут же разослал гонцов с радостной вестью ко всем родственникам. Молниеносно вскочив на коней, держа в руках факелы, всадники поскакали в ночь, зная, какой почет и какое вознаграждение ждет каждого, кто принесет радостную весть о рождении наследника.
На третий день новорожденный в торжественной обстановке получил свое имя. Весь народ был приглашен на праздник. Зарезали двадцать баранов, и радости не было конца. Здесь присутствовал и сам шейх Андал. Он взял мальчика в свои старческие руки, наклонился к нему так, что его красивая серебристая борода почти закрыла маленькое детское личико, и произнес свое августейшее имя трижды в крошечное ушко. Вот так я получил имя Андал, что в переводе означает «верный».
Странным существом была эта Хава, женщина, которую отец нанял для ухода за мной. Полумужчина, полуженщина. Мужская кольчуга обтягивала ее сильное тело, женский платок покрывал ее буйную голову. Я уверенно сидел перед нею в седле, в то время как она стреляла на скаку, бесстрашная, как мужчина. А когда я был еще совсем маленьким, она возила меня по дороге из Караха в Чох, привязав люльку со спящим ребенком к своей спине. Так пересекал я два раза в год дикие перевалы, которые не всякий мужчина мог бы преодолевать без головокружения. Хава, вооруженная кинжалом * и саблей, часто служила моему отцу конюхом, но со мной она обращалась как самая нежная женщина.
Когда же мне исполнилось пять лет, я почувствовал себя уже слишком взрослым, чтобы позволять Хаве привязывать себя к спине. Теперь я сидел за ее спиной в седле, мои маленькие ручки держали ее за пояс, и кольчуга при каждом подъеме и спуске натирала мои пальцы до крови. Но гордость за свое новое положение в седле и новую одежду, черкеску с изящным оружием, которое мне подарили совсем недавно, была сильнее боли. Мы без страха ехали на лошадях через горы и долины, через реки и ущелья, и, хотя дороги, размытые и заваленные обломками скал после дождей и таяния снегов, были нередко труднопроходимы, сомнений в успешном прибытии к цели не возникало. Наши кони могли взбираться в горы как мулы, а у людей это в крови — несмотря на все препятствия, находить правильный путь. А Хава и ее конь были самыми надежными существами в мире, ни разбойники на горных тропах, ни джинны {14}, злые духи пропастей, не имели над ними никакой силы.
В отличие от тех времен, когда Дагестан был независимым, русское правительство имело обыкновение перемещать своих наибов периодически в разные места. Так, моего отца перевели наибом в селение Ури Казикумухского округа, по соседству с которым находилось наше имение «Кала», унаследованное моим отцом от Казикумухского хана, нашего родственника. Мы часто ездили на лошадях от «Кала» до города (Кази-Кумуха) и обратно. В имении было очень весело: куча сельской детворы, дети местных работников играли в замечательные игры. Когда мы приезжали, разинув рты, они глазели на нас, а потом приносили нам сочные фрукты и сладкое толокно с сушеными яблоками и грушами.
В Ури мы жили в доме одного богатого человека, имение которого в Кале находилось по соседству с нашим. Этот Калай Магома был огромным и толстым мужчиной, к тому же и жутким тираном. Он ел обычно во дворе, и я с интересом наблюдал за ним с балкона. Это зрелище навсегда осталось в моей памяти. Когда хозяин дома выходил во двор и хлопал в ладони, его сыновья и слуги тут же выносили большой красный медный котел с едой. Затем он требовал, чтобы его сыновья, семь взрослых юношей, выстроились в шеренгу и надули щеки, после чего он благосклонно обходил их и сильно бил по надутым щекам, так что воздух вырывался из них с забавным шумом. Эта шутка, казалось, доставляла ему огромное удовольствие, потому что каждый раз он разражался при этом раскатистым хохотом. Затем он садился к котлу, ел досыта, вытирал губы и уходил. После этого к огромной кастрюле направлялись сыновья, за ними подходили женщины, и лишь остатки доставались слугам. Если же еда не удавалась или казалась ему невкусной из-за
Дни тянулись как блестящая цепь из одинаковых звеньев, но иногда наступал такой, что был не похож на другие. В один из таких дней по селу пронеслась печальная весть о том, что везут замерзшие во льдах тела пастухов, отправившихся на поиски пропавшего скота. Тела погибших везли через Ури в родной аул. Отец распорядился доставить их со всеми почестями до самого дома. Он организовал общий молебен и вместе со всем населением, оплакивавшим тяжелую утрату, вышел навстречу траурной процессии. Лошади медленно везли своих хозяев, погибших пастухов, их тела были завернуты в черные бурки * и уложены поперек седла. Глядя на эту печальную картину, я произнес: «Неужели мы не можем взять их в дом, положить у огня и отогреть, чтобы они снова ожили?..» Бесполезно! Мой слабый голос заглушили монотонные молитвы и причитания взрослых. А траурное шествие, не останавливаясь, двигалось вперед.
Спустя некоторое время правительство перевело отца в Кази-Кумух, столицу ханства. Жена хана, знаменитая красавица Мури, была моей тетей. Хотя хана и его жены уже давно не было в живых, мы жили в их старом, похожем на крепость доме, а по праздникам ходили на их могилы. Кази-Кумух был первым населенным пунктом городского типа, который я увидел. Он располагался по берегам красивого озера, в котором отражалось кольцо суровых темных гор. Говорили, что оно очень глубокое. И я подумал про себя: «Если бы воин со своим знаменем захотел перейти это озеро, то оно бы накрыло и его и высокое знамя». Это была самая большая глубина, какую я мог себе представить, так как я не видел прежде другой воды, кроме небольших быстрых рек, стремительно падающих с гор.
Еженедельно по четвергам на большой площади у озера открывался базар, удивительное, замечательное зрелище. Отовсюду стекались сюда люди. Это была пестрая толпа желающих продать свои изделия и приобрести необходимые им вещи. Здесь можно было купить лошадей, овец, дрова и уголь, седла и оружие, а также посуду, ковры, разноцветные платки, диковинные пряности, еду и фрукты. Трудно себе представить товар, даже самый редкий, который нельзя было бы найти на этом рынке. «У нас можно купить все, даже птичье молоко»,— говорили не без гордости жители Кумуха. На своих повозках, запряженных волами, приезжали сюда кумыки и продавали красивые платья. Из Среднего Дагестана, из Аварии, приезжали хоточинцы {15}. Их ослы были навьючены изюмом и виноградом, который рос на предгорных склонах. Они же привозили сюда корзины, полные превосходных персиков. Эти светловолосые, жилистые, загорелые ребята всегда были настроены на веселый, шутливый лад. Их жизнерадостные улыбки, лихо надетые набекрень папахи, тонкие талии и кинжалы на поясе производили впечатление. Заработав на фруктах несколько рублей, они тут же пропивали их и возвращались домой с пустыми карманами.
Сквозь эту пеструю, кричащую, смеющуюся толпу шел в один из четвергов нукер {16} моего отца, ведя за руку маленького, большеглазого, счастливого мальчика: это был я. Он сопровождал меня по поручению отца до дома почтенного диван-бека {17}, который пригласил нас в гости. Дорога, к моей огромной радости, проходила по самому центру базара. Сияло солнце, а мне уже было целых пять лет!
Чтобы по-настоящему понять мою радость, надо, разумеется, знать, что я обычно сюда не ходил. Всего один-единственный раз мама взяла меня с собой на базар, но с тех пор ни разу. Объяснялось это тем, что ловкие продавцы, желая польстить маме, начали расхваливать меня на все лады: «Какой чудный ребенок! Да благословит Аллах мать, родившую тебя! Какая осанка, какие глаза! Настоящий сокол!» Все это испугало маму. Хотя в глубине души она не считала эти похвалы преувеличенными, однако боялась, что я стану открытой мишенью для недобрых взглядов. Правда, я постоянно носил оберег от сглаза. Это был амулет из самшита, вшитый в мою черкеску в виде сжатой руки с двумя вытянутыми пальцами. Но разве можно было быть уверенной, что такой маленький талисман сможет оказать сопротивление такой большой толпе людей? Поэтому и оставались врата этого рая так долго закрытыми для меня. По-видимому, нукер Рамазан, сопровождавший меня тогда, ничего не знал об опасениях моей мамы.