Товарищи
Шрифт:
— Наташа, а ты не заболела?
— Я? Нет, не заболела. Вот послушай. Сегодня воспитатель Иван Семенович дал мне свежий номер «Комсомольской правды»… Я прочитала газету, и знаешь, Оля..
— Теперь все понятно. Все ясно. Ты нашла что-нибудь интересное в газете и разволновалась. Ага?
— Не шути, Оля. Ты понимаешь, там такое напечатано — читать спокойно нельзя.
Наташе не везло. Только она собралась рассказать Оле о прочитанном и та уже была готова слушать, но тут подбежала Надя, третья подруга из «неразлучной тройки», как их называли в училище.
— Надька, прикрой свой ураган, голову простудишь! — крикнула Оля.
Надя состроила капризную рожицу и небрежно набросила ушанку па голову. Она мечтала стать актрисой и представляла себе, что каждая актриса должна держаться необычно, не так, как все. Поэтому-то Надя и выглядела иногда позёркой. Разговаривая с подругами, иной раз она принимала такую неестественную позу, что вызывала искренний смех, который, кстати сказать, никогда не обижал ее, так как по натуре своей она была очень добродушна. В повседневной жизни, когда на нее не".находило», как определяли Оля и Наташа Надино позерство, Надя была жизнерадостной хохотушкой. Она много думала и говорила о сцене и считала, что рано или поздно будет выступать в настоящем театре. А пока что играла первые роли в драмкружке училища, и играла не без успеха. Надя любила рассказывать подругам всевозможные истории из жизни известных актеров и актрис. А когда ее спрашивали, откуда она знает такие подробности, Надя обычно широко раскрывала свои голубые глаза и удивленно пожимала плечами:
«Да ведь об этом все знают! Любого актера спросите. Вот пойдите в наш драмтеатр — каждый скажет».
Никто, конечно, не пытался наводить у актеров справки и никто не подозревал, что автор этих историй сама Надя.
Она любила поговорить о нарядах, поспорить о красивом. В ней как будто бы жили две Нади: одна простая и душевная — Надя, которую подруги полюбили еще в детском доме; а вторая — кокетка и модница, воображаемая актриса. Но все-таки наиболее прочное место в ней занимала Надя — не актриса.
— Девочки, — обратилась к подругам Надя, картинно изогнув руки, словно балерина, готовая выпорхнуть на сцену, — приглашаю скорее в душевую! Раньше других помоемся — скорее попадем в столовую. А то можем опоздать, и тогда целый час пропадет. Целый час!
— Надька, лебедь ты мой умирающий! — взмолилась Оля. — Я никак не могу. Нашего мастера в контору вызвали. Он просил подождать, если задержится. А разве мы своего батьку обидим, не послушаем? Да он скоро придет. Подождите, девочки, ладно? Впрочем, сегодня и два часа можно на солнышке прождать.
Надя недовольно сжала губы:
— Ну, была охота!
— Да немножко, чуть-чуть. Сядем. Минут пять — десять, ладно?
— Конечно, ладно, — ответила Наташа. — Давайте дождемся. Торопиться нам особенно некуда.
Надя как бы нехотя согласилась, уселась на ручке лебедки и уже больше для вида сказала:
— Девочки, ну нельзя же…
Оля вдруг захлопала в ладоши, потом схватилась за голову:
— Ой, девочки, совсем забыла! Ну до чего же у меня память плохая! Думала, как только увижусь с вами, сразу скажу — и позабыла. Какая я после этого подруга! Такая интересная новость, а я молчок!
— Конечно, никакая ты не подруга, я тебе давно об этом говорю, — сказала Надя безразличным гоном, но не выдержала позу и затараторила: — Правда что-нибудь интересное? Да? Говори, говори скорее!
Оля тоном, полным таинственности, начала рассказывать:
— В нашу группу новый мальчишка пришел, из другого ремесленного перевели, из Сергеевки. Если бы ты, Надя, посмотрела, какой! Высокий! Ну, не то чтобы уж очень высокий — в норме. Волосы русые, лицо белое, а глаза, знаешь, Наташа, голубые! Да-да! Да еще чуть синеватые…
— Ах ты мой си-не-гла-зенький! — нараспев проговорила Надя. — Где он? Покажи мне! Немедленно покажи! Иначе обедать сейчас уйду. Вот даю слово!
— Покажу. Насмотришься еще — никуда не денется. Да ты только не перебивай, дай до конца рассказать.
— А если мне интересно!
— Нет, Надя, так нельзя! У тебя такая глупая привычка — прерывать. Человек только начнет рассказывать, а ты — пожалуйста, обязательно вмешаешься.
— Ну, уж если и ты, Наташа, делаешь замечание, то я сдаюсь… Продолжай, Оля. Я буду как рыба.
— Так вот, девочки: я сегодня в его сторону всю смену поглядывала. А ребята наши злятся, ругаются, особенно Мазай. Ух, кажется, съел бы его глазами, а на меня даже трамбовкой замахнулся. Они с Васькой не поладили, не любят друг друга. А знаете почему? Вот слушайте. Позавчера в общежитии Васька к новенькому приставать стал, а тот его избил. Да-да! И здорово избил. Вот даю слово!
Надя даже руками всплеснула:
— Мазая побил? Да что ты?
— Ага. Как миленького. Повалил на пол и всыпал.
— Мазая же все ребята в училище боятся.
— В том-то и дело — все боятся, а этот не побоялся. А так, видать, парнишка тихий, застенчивый. Сегодня за всю смену ни с кем ни слова. Я смотрю на него и смотрю, а он заметил, покраснел и отвернулся. Вот Ваську не заставишь покраснеть. Ни за что! Васька — орел!
— А из-за чего же они подрались? — заинтересовалась Надя. — Не слышала?
— Тут большое дело. Целая история. Егора Бакланова из нашей группы вы хорошо знаете. Еще под Новый год его пироги да сдобнушки в общежитии ели. Помните?
— Конечно, помним. Как же! Ребята его Бакланом зовут.
— Вот-вот, из-за него все и вышло. В последнее время Бакланов совсем плохо работал. До того докатился, что даже в цех не пришел. Вот ребята и решили проучить, а этот, новенький, вступился за него. И, конечно, напрасно он это сделал, потому что и вчера и сегодня Баклан ни в цех, ни в класс не приходил. А сегодня даже не ночевал в общежитии. У нас все ребята уверены, что Бакланов сбежал. Но неизвестно куда. В общем, говорят, его начали искать…