Три холма, охраняющие край света
Шрифт:
То есть все тут были сплошь туристы, но особого рода.
Прекраснейший город континента переживал нашествие варваров по случаю очередной встречи глав европейских правительств. Варвары были молоды, горласты и полны смутных надежд. Несколько часов назад вполне легально и чисто был ликвидирован с подачи их единомышленников последний «Макдоналдс», тихо догнивавший на окраине Праги, и эту ликвидацию транслировали на весь мир. Да и здесь над бульварами висели аэростаты нескольких телекомпаний. Было чем полюбоваться.
Антиглобалисты такой мелкой победишкой не обольщались и не собирались останавливаться.
Надутый и
…Тысячекратно прав был унтер Пришибеев, который норовил разогнать любое скопление народа. Но славное имя его, к сожалению, было давно забыто даже в родной России. Времена изменились.
Европа катастрофически старела, а вожди её неуклонно молодели - молодые президенты, молодые премьеры, молодые короли и королевы, и даже новому Римскому Папе Сильвестру IV не исполнилось ещё и пятидесяти. Они не нюхали пороху, не съедали по пуду соли, не знали горюшка, не сеяли круп и не сулили своим народам крови, пота и слёз. Жареный петух и на милю не приближался к нежным их ягодицам.
Варвары прибывали на побережье отовсюду - суровые и вусмерть пьяные неовикинги Скандинавии и недоусмирённые парижские и марсельские арабы, горластые поляки и наголо, независимо от пола, бритые германцы, вечно похмельные ирландцы и хулиганствующие британцы, обкуренные голландцы и грозные в своей неожиданной, а потому зловещей сдержанности русские.
Людей объединяли не национальность, не религия, не возраст. В галдящей толпе то и дело попадались дедушки и бабушки, украшенные седыми «ирокезами» и неактуальным пирсингом, бунтари ушедших годов. Тут и там мелькали фанерные тортомёты - их притащили с собой те, кого поэт назвал «кондитерские ветераны, солдаты кремовой войны». Метать было нечего и не в кого.
Всё происходящее можно бы, пожалуй, назвать карнавалом. Были тут и традиционные скелеты, изображавшие грядущих жертв атомной войны, и белые мыши - мученики науки, и ребята в зубастых масках и полосатых накидках, что отстаивали попранные интересы аляскинского бурундука. Между группами, колоннами и кучками метался какой-то чудак, наряженный Ктулху - этот костюм вошёл в моду ещё в год Миллениума. Одно из щупальцев Ктулху обвивало дорогой чёрный портплед с золочёным гербом.
Неслышно грохотали почти в каждом ухе горошины-плейеры, крякали на разные лады минифоны. При этом ещё все умудрялись говорить - между собой и с разными странами света:
– В Индии уже стоят автоматы с коксом на каждом углу, а тут сплошное средневековье!
– Здесь очень прикольно! А, ты всё видишь? Я тебе рукой помашу!
– Если бы Че не лоханулся в Боливии, он бы точняком приехал в Чехию лечить астму в соляной шахте. И где бы тогда были ваши танки?
– Почему это наши? Это когда ещё было!
– А всё равно пидоров метелить будем!
– Они наши естественные союзники! За пидоров с ментуры головы снимут! Тогда и нас не посмеют тронуть…
– Противоестественные союзники…
– Говорят, сейчас испанский король прилетит на вертолёте. Предок его прилетал, и он прилетит.
– Ага, косяки будет раздавать… Сам Сильвестр Четвёртый тебе сюда приедет на папамобиле с мамаприцепом!
– Гиперборея, Гиперборея - заладил! Никакие вы не гиперборейцы, просто вы жопу отморозили!
– Месье Птижан, что вы можете сказать французским зрителям по поводу возможных беспорядков и вмешательства полиции?
– Я так скажу: нечего приравнивать активистов нашего движения ко всяким экстремистам, террористам и прочей сволочи! Они сознательно убивают живых людей и разрушают здания, а мы, А-глобо, в крайнем случае набедокурим малость, и то от широты души! Пусть нас снимают сейчас тысячи объективов! Нам нечего скрывать! Они не посмеют!
Столетней давности лозунг «Даёшь Европу!» незримо парил над полчищами, смешиваясь с дымом простых и непростых сигарет.
Зримые же лозунги были весьма разнообразны - от «Гринпис за смертную казнь!» до «Геть волошськiх та ляшськiх педофшв!». Попадались и старые: «Пора по грибы!», «Вино порабощает сознание!», «Каждый за свою родину и все вместе!», «Раньше, чем завтра!». Мотались над головами портреты неведомых широкому миру людей - особенно французских философов, окочурившихся от СПИДа, и прочих хабермасов-агюто-нов-годенов. Субкоманданте Маркое существовал аж в четырёх вариантах. Однозначно узнаваем 13 был только наш Ильич, но почему-то в очках, а портретоносец из Бельгии (гей, естественно) нагло утверждал, что это-то и есть самый натуральный Деррида. Эстонских однопольцев неожиданно осеняло изображение нового президента России - видимо, по причине очаровательной родинки над верхней губой. Это страшно возмущало бородатых неоказаков с их дозволенными пластмассовыми саблями. Безоружные же русские нонконформисты трясли портретом бунтаря Бакунина (натурал, естественно), которого англичане принимали за Майкла Муркока (вроде бы тоже натурал).
Всеобщим почётом пользовались аборигены - знаменитые барселонские анархисты, пробунто-вавшие почти полтора столетия, но и они даже не пытались установить какой-нибудь порядок. От междуусобных драк всё-таки воздерживались - перед лицом общей полицейской угрозы.
Сами участники саммита пребывали в полной безопасности на неназванном секретном балеарском островке, но Барселону им было всё-таки жалко: горестная судьба Эйфелевой башни ещё не забылась. Поэтому охранительные силы тоже стянулись отовсюду.
Каталонская «Гуардия сивиль» весело перемигивалась в переулках с римскими карабинерами, московские и вологодские менты братались с берлинскими шуцманами и подчиняться приказам всякой голубени не собирались, французские ажаны хвастались новыми электрошокерами перед польской «безпекой», стражи порядка из Нидерландов нагло пыхали травкой. Грозно раскачивались перья на беретах новозеландских командос, всю одежду которых составляли камуфляжные набедренные повязки, сумрачен был ритм боевых барабанов. Неизвестной нации мотоциклисты в масках проверяли канистры со слезогонкой. Урчали в узких переулках пожарные машины. Била копытами декоративная конная жандармерия в чёрных треуголках лаковой кожи.
В этих рядах никто не сомневался - трогать или не трогать.
Окна нижних этажей и магазинные витрины зажмурились стальными пластинами жалюзи под напряжением. С бульваров убрались продавцы птиц и цветов. Закрылись наглухо и сотни кафе, обычно работавших по всей ноченьке. Барселонцы, за две тысячи лет генетически привыкшие к набегам и погромам, пережившие и римлян, и мавров, и Карла Великого, и всяческих альфонсов и фердинандов помельче, и троцкистов, и франкистов, накрепко заперлись в своих жилищах: одни сделали вид, что умерли, другие - что не жили вообще.