Вампиры девичьих грез. Тетралогия. Город над бездной
Шрифт:
Он вздыхает, сдаваясь:
— Ну хорошо, я попробую объяснить. Вот только вряд ли стоит об этом во время еды, — он кивает на мой остывающий завтрак.
— Почему? — светски удивляюсь я. — Мы же про еду… Ты правда думаешь, что если ты не расскажешь, я смогу выкинуть это из головы? — продолжаю уже серьезно.
— Ну, давай попробуем разобраться, — он берет себе стул, садится рядом. — Все началось… наверно… во времена Великого Голода. Эпидемии выкашивали людей, отсутствие еды косило вампиров… Собственно, все наши традиции разделенной еды — они оттуда. Если у тебя есть живой и здоровый человек —
— А меня в детстве учили с едой не играть, — не удержалась. Очень уж слово «игра» слух резало.
— А меня в детстве учили еду экономить, — невозмутимо парирует вампир. — И та же байята, при всей своей жестокости, этой экономии способствует. Помнишь цель: надо насытить десять голодных одним человеком?
Киваю. Сама напросилась.
— В чем процесс насыщения? Три составляющих: секс, кровь, эмоции. Секс может быть и друг с другом — это сохранит человеку силы. Крови надо брать минимум, чтоб на дольше хватило. А недостаток крови возместить переизбытком эмоций. И тогда возникает кнут. Чем сильнее боль — тем сильнее эмоциональное переживание.
— Но боль — это разве вкусно?
— А разве ты ешь только вкусное? Цель — насыщение, а не удовольствие. Чем сильнее эмоция, тем больше она насыщает. Насыщает сильная страсть. Это сильнейшая эмоция со знаком плюс. И сильная боль — сильнейшая эмоция со знаком минус. Знаки разные, а энергетическая ценность — примерно одна. Но это если идти от нуля, от нейтрального состояния. А если заставлять чувствовать то максимальную боль, то максимальное наслаждение эмоциональная амплитуда увеличивается вдвое, насыщение идет быстрее. Ты понимаешь меня?
— Пытаюсь. Что это на практике?
— Кнут, идущий по кругу. Удар — сильнейшая боль и кровь, выступившая в месте рассеченной кожи. Нанесший удар слизывает кровь — лишь из той раны, что нанесена им, тем самым погружая человека в экстаз наслаждения и чуть заживляя рану. И передает кнут дальше. И снова боль — кровь — наслаждение… Кончается смертью. Почти всегда.
— Голод — кончился. И уже давно.
— Привычка осталась. Жажда сильных эмоций — осталась. И безразличие к плюсу и минусу… Порой говорят, что байята — игра импотентов… Правда, тогда придется признать, что при дворе Владыки других не держат, — усмехается он. И тут же добавляет, — но этого я тебе не говорил…
— После этой «игры» выживают?
— Нет, — отрывисто бросает Лоу. И добавляет неохотно, — исключения — единичны.
— Ты в это играл?
— Нет, — столь же лаконичен.
— А… он? — нет, не тот, кто сказал эту гадость. Но тот, с кем мы коротали рассвет. — Он ведь знает многое про обращение с кнутом, верно?
— Анхен? — прекрасно понимает меня Лоу. — Да, он знает об этом немало, — подтверждает спокойно. — Ему ли не знать, у них были… весьма специфические компании. И он с трудом уходил от этого. Много лет. И я надеялся, что ушел… — Лоу вздыхает. — А Карит… я действительно не думаю, что он пробовал. Подозреваю, просто слышал. Бросил во злобе, оскорбился, что ты оттолкнула его. Крик уязвленного самолюбия, не больше.
— Ты давно его знаешь?
— Каритинора? Да нет, его к нам в компанию кто–то из девчонок привел. Сами потом к нему охладели, а он прижился… Не переживай из–за него, он того не стоит. И кнутом здесь махать никто не станет, я же сказал… Лучше послушай: я все собираюсь выкроить время, слетать еще раз к тем холмам, где рисунки наскальные. Хочешь, слетаем с тобой сегодня после полудня? Не совсем одни, правда, Фэра еще возьмем, пусть он там все на хорошую аппаратуру заснимет. Ты ведь не против Фэра?
— Ну, если он не впадет в кровавый ступор и не бросится на меня с кнутом…
— Только не Фэр, ты же знаешь, — улыбается Лоу. — Он никогда тебя не обидит.
— Да. Хорошо, давай. Наверно, действительно надо куда–то отсюда вырваться хоть на время. Проветриться. Я уже задыхаюсь от этой всеобщей жажды. Начинает казаться, что жизнь состоит исключительно из секса.
— Не исключительно. В ней много и других хороших вещей, — он приобнимает меня и целует в лобик. — Ну, тогда мне нужно бежать, чтоб до полудня со всем разобраться. А ты все–таки поешь, твоему организму это важно.
Уже дойдя до выхода все–таки оборачивается:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что все еще согласна лететь со мной. Куда бы то ни было. Я боялся, что эта ночь разрушит все… Ты права, я не должен был этого допускать. Прости.
— Я не виню, ты не можешь контролировать все. Просто… Мне не нравится, когда ты ругаешь Рин. Мне не нравится, когда вину перекладывают на тех, кто слабее и беспомощней.
— Это она–то слабая? — тут же вскипает Лоу. — Ты посмотри, она из всего лагеря вьет веревки. Из всех, и из тебя — первой!
— Но только не из тебя, непреклонный наш, — усмехаюсь я.
— Да если бы, — раздраженно бросает он и скрывается с глаз.
В шатре у Исандры меня встречают сдержанно. Видимо, были надежды, и планы, да вот не сбылись. А я по–прежнему здесь, а им с этого, по–прежнему, одна морока. Или это мне просто кажется этим хмурым утром.
Низкие тучи давят, прижимая к земле. Настроения нет никакого, да и кажется, что я и окружающим его только порчу.
— А где Рин? — спрашиваю, чтоб не молчать. Наверняка отправили куда–то. С поручением, чтоб глаза не мозолила. Про то, что «приз» достался ей, все ведь уже в курсе. Запахи — такая штука… Да и в ауре там что–то… налипает.
— Не знаю, с вечера ее не видела, — пожимает плечами Исандра. — Она ж, вроде, у вас осталась.
— Ушла.
И чего ушла? Какой–то бред про шампуни… Или он, все–таки, ее обидел? Хуже папочки ж, честное слово! Она ему нравится, и она же за то виновата!
— Я, пожалуй, пойду до нее дойду. Все равно я не слишком хорошо себя чувствую, чтоб нормально работать. Хоть проветрюсь.
— Проводить? — поднимает голову Нинара.
— Зачем? Думаешь, Каритинор с кнутом набросится? Так пару ударов я выдержу, потом оттащат. А ему хоть какая–то компенсация… Или вы тоже — за то, чтоб присутствовать? Не страсть, так боль…