Вдали
Шрифт:
— Ты уже видел, как вся жизнь взаимосвязана, как все есть во всем и каждое лучится к целому, — сказал Лоример. — Все сущее объединено друг с другом. Но то же верно и во времени. Любое природное явление проистекает от другого, оно — от третьего и так далее: это сеть притоков, ручьев и рек, бегущих от источника. Следовательно, каждое живое существо хранит в себе следы и хроники всех своих предков. Впрочем, со временем вносятся небольшие изменения, мелкие поправки и дополнения. Где и когда закончится сей процесс — неведомо никому, ведь ничто в природе не конечно: все концы эфемерны, поскольку несут в себе новые начала. Но на один вопрос мы можем найти ответ: каким был первоисточник? В чем принцип жизни? Откуда мы?
Лоример оставил Хокана без ответа на несколько дней, предоставив юному ученику обдумать это самостоятельно.
До Саладильо было рукой подать. Пустыня стала еще суше. Пропали все растения и видимая животная жизнь. Земля стала твердой как камень, а отсутствие песка придавало округе
Они всегда устраивали привал перед самым закатом, чтобы не терять солнечный свет. Место не имело значения. Они просто спешивались и садились. Их следопыт всегда разворачивал седло вперед, чтобы иметь под рукой ориентир, когда проснется в пустом просторе. Еда, вода и топливо расходовались экономно. Они закутывались в домотканые одеяла и шкуры, чтобы пережить ночь без огня, оставленного умирать после ужина. В одну из таких беспросветных ночей, лежа в мехах и глядя на звезды, Лоример и представил Хокану свое открытие.
Бог создал не человека. Бог создал то, что стало человеком. Могли бы мы вернуться назад во времени, на миллион веков, увидели бы, как наши предки теряют человеческие черты. Мало-помалу они бы все меньше напоминали людей и все больше — зверей. А дойдя до начала времен, мы бы обнаружили, что породившее нас всех существо не схоже даже ни с одним животным, что мы видели. Мы бы увидели, что Адам, пращур наших пращуров, — пассивный прозрачный студень, кусок костного мозга, болтающийся в безжизненном океане.
Историю преображения вязкой губки в человека, сказал Лоример, можно прочесть в позвоночнике. Напомнив Хокану о некоторых ископаемых, врезанных в желтый камень, он объяснил, что в далекие времена позвоночник был гибким каналом, сделанным из хрящей. Лишь с веками веков эта гуттаперчевая трубка вокруг мозга закостенела, затвердела и стала тем хребтом, что мы знаем сегодня. Но тот хрящ — не просто проводник или панцирь костного мозга. Он и сам по себе окаменелый костный мозг. А костный мозг, в свою очередь, проекция головного. Головной, костный, спинной — все суть одно вещество на разных этапах развития. А если все наши конечности тянутся от хребта и ему подчиняются, из этого следует, что и все наше тело есть проекция мозга. Мозг явился первым. И, цитируя южноамериканского натуралиста, чье имя Хокан не смог сохранить в памяти, Лоример намекнул, что тот же принцип можно перенести на всю естественную историю. Все виды в их неисчерпаемом многообразии произошли из одного источника — простого головного ганглия. Все существа — лишь расширение этого органа, этой первобытной разумной материи, содержавшей в себе все возможности будущих форм жизни. Свойства каждого вида предопределяются тем, как долго они создавались или когда именно в потоке времени откололись от первоисточника. Мы развились из бесформенного разумного существа — нашего далекого, но прямого предка. Бестелесного мозга. За многие миллионы лет этот мыслящий ганглий построил себе материальные структуры, что стали его каркасом и его инструментами, — другими словами, мозг породил себе тело. Почти будто церебрум мог мыслить и воплотил всю анатомию в реальность силой воли. Тут Лоример напомнил Хокану, как по эмбрионам на разных стадиях развития, что он ему показывал, можно вывести, что и сам череп проходит несколько этапов — от мембраны к хрящу, от хряща к кости. Череп, следовательно, — первое твердое образование. Он развился как вместилище мозга, чтобы защищать его от враждебного окружения. Позвоночник произошел из черепа (воспроизводя его структуру в грубом виде каждым позвонком), а от этой центральной колонны отросли конкретные побеги, что позже станут членами, необходимыми для выживания мозга. Отсюда следует самое важное откровение. Поскольку человек есть наивысшее разумное существо, он, бесспорно, — самая первая форма жизни, появившаяся и развившаяся из той первоначальной мыслящей субстанции, древнейшее существо на планете, непрерывно растущее на протяжении всех минувших веков из первейшего из семян. Неизбежный и ошеломительный вывод: человеческий разум в том или ином виде предшествовал всей органической материи на Земле.
Вот что за великое открытие совершил Лоример, путешествуя по равнинам и собирая образцы, и теперь он мечтал найти последнее доказательство. Все признаки указывали на то, что разумный протоорганизм, чьими прямыми потомками являются люди, зародился в воде (а именно — в соленой), где и разрастался, как мыслящий моллюск без ракушки. Исследовать дно океана на предмет доказательств, конечно, не представлялось возможным. Но, к счастью, иногда по дну моря можно пройти. И одно такое дно — большое соленое озеро Саладильо. Некогда бывшее морем посреди суши, Саладильо пересохло миллионы лет назад, и, учитывая недоступность и тяжелые условия солончака, Лоример предполагал, что там еще не ступала нога человека. Если где-то и можно найти подтверждение бытия этого первого существа, этого бестелесного мозга, то только в Саладильо.
После его лекции наступила тишина. То, что сейчас услышал Хокан, казалось далеким, как звезды над головой, — настолько далеким от всего, чему его прежде учили, настолько далеким от всего, что он мог бы придумать сам, что посрамило бы и воображение
Однако вопреки всем глубоким сомнениям Хокан чувствовал, что его прошлое (и все, что он вроде бы знал из редких твердых слов отца, безусловной доктрины священника и даже чарующих сказок брата) растворяется в ночи и тает пред лицом этой внушительной и устрашающей истории.
7
Свет удушал. Они захлебывались, давились, переполнялись белизной. Сквозь слезы и трепещущие веки едва ли можно было разглядеть равнину — гладкую и ослепительную, как замерзшее озеро. Несмотря на гнетущую жару, первым позывом Хокана было посмотреть под ноги и убедиться, что лед под ними не провалится. На замерзших равнинах во всех направлениях простирался, сколько видел глаз, узор улья, где каждая ячейка была около метра в самом широком месте. Рисунок оказался удивительно упорядоченным, и линии соли, торчащие на несколько сантиметров, с хрустом осыпались под колесами фургона, но часто выдерживали их поступь. Горизонт удушал петлей.
Лоример заводил отряд все глубже в ослепительный простор. Как Джеймс Бреннан мешкал на каждом шагу и переворачивал камень либо промывал песок в поисках золота, так он постоянно медлил, собирая крупицы соли, внимательно их осматривая и наконец отбрасывая, мрачнея с каждым отвергнутым образцом. Он так часто спешивался, что в конце концов решил продолжать путь пешим ходом, и так часто припадал на колени, что в итоге просто полз на четвереньках. Его люди, все еще в седлах, поглядывали на него с недоумением. Никто не говорил. Хотя они не задерживались на отдых, к тому времени, как они наконец встали лагерем на ночь, продвинулись, по ворчливым словам их следопыта, не более чем на десять километров. Лоример, насупившись после первого неудачного дня, отказался от ужина и ушел работать в фургон. Той ночью партия сгрудилась у слабого костерка (топливо было в недостатке), а натуралист остался на краю круга света — одинокий силуэт. Хокан не понимал слов, шептавшихся над жестяными кружками, но ожесточение было налицо. Когда костер погас, все согласились, что выставлять дозор в этой пустоши — излишняя предосторожность.
Следующие дни ничем не отличались. Отряд продвигался по соленым равнинам со скоростью улитки, а Лоример в хвосте присаживался с увеличительным стеклом над каждой крупинкой и проползал мили соли в поисках следов своего первозданного существа. Небо выглядело таким же твердым и запустелым, как земля. Люди закутывались, оставляя только щелку для глаз, — а подчас, изнуренные белизной, не оставляли и того и, зная, что препятствий на многие мили вокруг нет, следовали за расплывающимися призраками сотоварищей, различимыми сквозь ткань. Говорили редко. От пыли солончака заскорузли и растрескались губы, кровоточили носы. Большая часть припасов (печенье, вяленое мясо) были солеными, и Хокану казалось, будто с каждым укусом его самого поедает пустыня. Вода была на исходе.
Однажды утром, до первых лучей, они проснулись и обнаружили, что Лоример пропал. Они искали в сумраке, прикладывая ладони козырьками ко лбу, словно это помогало пронзить взглядом темноту. Вдруг кто-то споткнулся о веревку, туго натянутую в сторону горизонта. Они пошли по ней. Через пару сотен метров они нашли в конце веревки Лоримера, который присел и продолжал взглядом сквозь соль ее прямую линию. Не обращая на них внимания, он прохаживался туда-сюда с наполовину заполненной чем-то банкой, останавливался тут и там и горизонтально клал ее на веревку, разглядывая содержимое. В конце концов он поднял глаза, улыбнувшись впервые за многие дни, и объявил, чтобы они готовились мчать сколько возможно быстро, не загнав коней. Они зайдут в соленое поле еще глубже. После недолгой тишины подал голос следопыт. Никто не знает, как широко Саладильо, сказал он, и неизвестно, доберутся ли они на ту сторону раньше, чем истощат запасы и скакунов. Нужно немедленно идти назад, они и так уже почти достигли точки невозврата. После следопыта и остальные, обычно скромные и уважавшие авторитет Лоримера, признались в своих опасениях и пригрозили, что иначе просто повернут и бросят нанимателя. Лоример строгим голосом, какого Хокан еще от него не слышал, напомнил об их обязательствах, которые они должны выполнить, если хотят, чтобы им заплатили сполна. Еще он сказал, что без припасов в фургоне им далеко не уйти, а значит, им придется украсть его вместе с лошадьми и ослами. Наказание за это преступление, как им хорошо известно, смерть через повешение. Воцарилось молчание. Затем Лоример уже спокойнее попросил довериться ему и успокоил, что не ведет на смерть. Он знает, как добыть воду, чтобы пересечь Саладильо. Вскоре партия нехотя выдвинулась.